«Пупизм».

Само слово - с сольцой, как бочковой огурец, и при этом слащавое до приторности: будто человек уставился на своё отражение в начищенном самоваре и не может отлипнуть.

В компании «эгоцентризма» и «солипсизма».

Словари, как водится, сделали вид, что всё объяснили: мол, разновидность себялюбия. Ну да. Это примерно как назвать пожар

«чем-то тёплым».

Нет, «пупизм» - штука покруче.

Это эгоизм, доведённый до культа: с патриотической позолотой, с каплей святой воды и с обязательным запуском в космос на тяге собственного величия.

Леви, надо сказать, ухватил суть очень точно. Эгоцентрик, пишет он, не думает о себе как о пупе Вселенной.

Не думает - но чувствует.

И потому, ради точности, предлагает называть нас не эгоцентриками, а пупистами.

Попадание было прямое. В самую воронку. Он ведь ещё и заметил: свой пупизм заметить почти так же трудно, как собственный запах, который окружающие улавливают моментально. Жёстко. И, если честно, довольно точно. Все эти войны, революции, кровавые ярмарки тщеславия - разве не из того же теста?

Каждый мнит себя центром, а мир - фоном для своей драгоценной биографии. Сегодня я пупист, потому что страдаю. Завтра - потому что пишу книгу. Послезавтра - потому что, видите ли, обрёл счастье.

Башарянц идёт ещё дальше и выписывает диагноз почти медицинским почерком:

пупист - это человеческая особь, вообразившая себя пупом Земли. Пупизм — заболевание, распространённое среди всех слоёв населения. И не вирусное. Вот это особенно хорошо. Потому что вирус хотя бы приходит извне. А тут человек сам себе и инфекция, и носитель, и стационар.

Лечение у него тоже без затей: хочешь не выглядеть смешным - спустись с небес на землю. Проблема только в том, что мало кто хочет слезать. Там, наверху, в стратосфере собственного «я», тепло, удобно, красиво.

К тому же Башарянц ехидно подбрасывает ещё одну мысль:

тщеславие - двигатель прогресса. Мол, не труд сделал из обезьяны человека, а желание выпендриться. И ведь что-то в этом есть. Обезьяна захотела стать не просто обезьяной, а центром картины - и стала человеком. А человек захотел стать главным пупом среди пупов... ну и стал тем, кем стал.

Потом это всё вылезает в литературу. И там чувствует себя отлично.

У Ларионова, в «Поющих глухарях»,

появляется Пупин - персонаж почти символический, считающий себя основателем эгоцентрического учения, того самого

«пупизма».

Идёт по костям сослуживцев к своим вершинам, тщеславный, надменный, ловкий, липкий. Вроде бы сатира про застой. А читаешь - и натыкаешься на сегодняшний день. Просто тогда пупизм сидел в кабинетах, а теперь строчит посты, лезет в эфир, учит жить из блога про

«успешный успех».

Форма другая, нутро то же.

В политике вообще начинается пир!

Воронин когда-то бросил про оппонентов:

не готовы, не достойны, продвигают свой «пупизм».

Маевич сказал ещё прямее:

это либо мания величия, либо банальная тупость.

И тут слово уже не просто обидное. Оно начинает работать как диагноз эпохи.

Геополитический пупизм - когда государство уверено, что оно ось мира, а все остальные должны либо подстроиться, либо исчезнуть с горизонта. Национальный пупизм - когда писатель так увлечён созерцанием собственного народного пупа, что чужая боль его уже не касается.

Даже Маяковский не удержался, придумал своего

«главначпупса»

- начальника всех пупов. Смешно? Да. Но не только смешно.

Картина, если приглядеться, вообще выходит мрачноватая. В центре - пуп. Большой, самодовольный, отполированный до блеска. А вокруг крутятся амбиции, обиды, карьеры, диссертации, романы, партийные программы, целые идеологии. Всё вращается вокруг этого маленького личного центра мира.

И не останавливается.

Потому что остановка - это признание: ты не центр.

Ты вообще не солнце.

Для многих это почти невыносимо.

А зря.

На земле, между прочим, воздух попроще.

Там люди - не декорации. И мир - не зеркало, а скорее окно.

Но нет. В окно смотреть труднее. В зеркале приятнее.

Вот такой он, «пупизм».

Не просто порок и не совсем болезнь.

Скорее стойкое состояние души.

Пока человек бесконечно занят собой и почти не видит других, эта штука никуда не денется. Будет цвести.

Пышно, нахально.

И да, слово, может быть, когда-нибудь выйдет из обихода, как дуэли или казни через повешение. Но сама напасть - вряд ли.

Леви, похоже, не преувеличивал: крупнейшая из общечеловеческих проблем никуда не делась. Ложный идол всё ещё на месте.

И поклонников у него хватает.