А. Блок "Двенадцать"
Александр Александрович Блок (16 (28) ноября 1880 - 7 августа 1921)
Ритм, хаос и икона: как устроена поэма А. Блока «Двенадцать».
Почему мы смотрим не на смысл, а на конструкцию?
Обычно поэму «Двенадцать» пытаются разгадать - кто такой Христос? Зачем он в финале? Что хотел сказать автор?
Но можно подойти иначе: не спрашивать
«что?», а смотреть «как?».
Всё, что нам нужно, уже лежит в самом тексте - в его ритмах, перепадах, столкновениях. Не случайно ещё за полтора десятилетия до поэмы Блок жадно всматривался в иконописные лики, записывал в записные книжки описания византийских и древнерусских образов, собирал «богородичные» хромолитографии и даже думал писать о чудотворных иконах.
Как пишет исследовательница Т.В. Игошева:
«интерес Блока к богородичной теме и в её рамках к изображениям богородичного образа связан с религиозно-мистическим содержанием поэтического творчества Блока, начиная со “Стихов о Прекрасной Даме”».
Когда он в 1902 году поехал в Москву, он целенаправленно смотрел не просто архитектуру, а религиозные святыни:
«Ещё мне удастся, может быть, осенью посмотреть московские святыни»,
- писал он из Шахматова. И действительно, осматривал храм Христа Спасителя, собор Василия Блаженного, Новодевичий монастырь, а в записных книжках оставил лаконичную, но выразительную запись о храме Василия Блаженного:
«Снаружи – блаженство цветов. Одиннадцать притворов. Лабиринт. Византия».
Та же записная книжка фиксирует важное наблюдение: в храме Христа Спасителя он заметил
«отдаленное сходство в чертах богородиц и проходящих женщин».
Это не бытовое замечание - для Блока совпадение ликов и живых лиц станет одним из главных нервов его поэтического мира.
И поэма «Двенадцать» - как раз тот случай, где этот нерв обнажён до предела.
1. Ритмический хаос как способ заставить нас чувствовать.
Поэма начинается с удара:
«Черный вечер. / Белый снег. / Ветер, ветер! / На ногах не стоит человек.»
Короткие, рубленые строки. Сразу - никакой плавности. И тут же - марш:
«Революцьонный держите шаг! / Неугомонный не дремлет враг!»
Но этот марш то и дело сбивается на частушку:
«Запирайте этажи, / Нынче будут грабежи! / Отмыкайте погреба - / Гуляет нынче голытьба!»
А следом - грубый, почти блатной говор:
«Уж я ножичком полосну, полосну!..»
Блок не просто пишет о революции - он заставляет нас пережить её ритмически. Мы не можем успокоиться, потому что ритм всё время меняется. Мы то втягиваемся в марш, то спотыкаемся о частушку, то слышим резкий крик. Всё это вместе создаёт тот самый хаос, в который поэт нас погружает.
2. Столкновение лексики: святое и блатное.
В поэме сталкиваются два языка: один - почти библейский, другой - уличный.
С одной стороны:
«Идут без имени святого / Все двенадцать - вдаль. / Ко всему готовы, / Ничего не жаль…»
С другой - та же дюжина людей, которые:
«…в зубах - цигарка, примят картуз, / На спину б надо бубновый туз!»
Они сами о себе говорят без всякого пиетета:
«Эх, эх, без креста!»
И бросают вызов всей старой России:
«Пальнем-ка пулей в Святую Русь - / В кондовую, / В избяную, / В толстозадую!»
Но при этом в том же отряде звучит и почти молитвенное:
«И дальше, дальше, / Так и идут державным шагом…»
Блок сталкивает сакральное и профанное не для того, чтобы дать моральную оценку, а чтобы создать внутренний электрический разряд - напряжение, которое не разрешается логически.
3. Главное противоречие: двенадцать и Тот, Кто впереди.
Кульминация поэмы - финал. Двенадцать идут через вьюгу, и вдруг за снежной пеленой они (и мы) видят:
«Впереди - Исус Христос».
Образ дан почти сказочно:
«Нежной поступью надвьюжной, / Снежной россыпью жемчужной, / В белом венчике из роз - / Впереди - Исус Христос».
Этот Христос идёт с кровавым флагом, и он - перед теми, кто минуту назад грозился
«пальнуть в Святую Русь».
Мы не можем это логически объяснить. Как Христос может быть с теми, кто идёт
«без креста»?
Как святость оказывается впереди убийц?
Здесь Блок не даёт ответа.
Он создаёт образ, который существует за пределами логики, - как икона, которая не объясняет, а предъявляет. Именно так, кстати, он воспринимал и богородичные лики. Не случайно в его записных книжках после московской поездки появляются подробные выписки по иконографии Богоматери - он фиксирует не догматы, а черты:
«полный холод глаз», «неумолимая черта носа», «сжатые губы», «голова прямо в покрывале»
. Он учился смотреть на лик как на знак, а не как на иллюстрацию. И в поэме «Двенадцать» он поступает так же: фигура Христа не иллюстрирует идею, а становится знаком неразрешимого противоречия.
4. Снег, вьюга, круговерть - и разрешение в чувстве.
Поэма пронизана образом вьюги:
«Вьется, вьется снеговая, / Вьется вьюга, / Вьется вьюга…»
Снег и ветер становятся не просто фоном, а действующим лицом. Они всё смешивают, стирают границы, кружат. И именно в этой круговерти возникает Христос.
Он не появляется тут как логический вывод. Он внезапно вырастает из стихии, как икона вырастает из молитвенного созерцания.
Мы, читатели, проходим через весь этот хаос - через крики, брань, убийство, грязь - и в конце сталкиваемся с этим парадоксальным, но величественным образом. Мы не получаем ответа на вопрос «как это возможно?», но мы переживаем это как нечто целостное. Хаос не объяснён, но он преображён.
5. Откуда у Блока этот образный строй?
Интерес Блока к сакральным образам не был случайным или сиюминутным.
Игошева подробно показывает, как в 1902–1903 годах Блок собирал иконы, делал выписки по иконографии, планировал написать работу
«Сказания об иконах Богородицы»,
переписывался о Софии и о Богородице с Андреем Белым. В одном из писем он признавался Белому, что видит в своей жене Любови Дмитриевне отблеск Пречистой Девы:
«Но в каждой церкви я вижу Твои образа»,
- писал он ей. А Белому прямо заявлял, что верит в неё
«как земное воплощение пресловутой Пречистой Девы или Вечной Женственности».
Это значит, что для Блока богородичный лик не был абстракцией - он жил в конкретном женском лице, в московских храмах, в иконах, которые он собирал.
Поэтому когда в финале «Двенадцати» возникает Христос
«в белом венчике из роз»,
- это не публицистический жест. Это иконописный образ, вписанный в самую гущу современности.
Той самой современности, где пьяные красногвардейцы
«пальнут в Святую Русь»
и убьют Катьку.
И это столкновение двух реальностей - и составляет главную силу поэмы.
Поэма «Двенадцать» не даёт нам морали.
Она даёт нам структуру переживания: ритмический хаос, лексический разнобой, финальный иконный образ. Блок не объясняет революцию - он даёт нам её прочувствовать как нечто, где святость и грех, ветер и марш, убийство и молитва слиты в одной точке.
И чем больше мы всматриваемся в текст - в его цитаты, ритмы, иконописные отсылки - тем яснее видно: это не публицистика, это искусство, которое действует не через ответы, а через столкновение, хаос и неожиданное преображение.
Как точно пишет Игошева,
«богородичный интерес Блока был самым тесным образом связан с его религиозно-мистическими представлениями»,
и это напрямую отразилось в поэме, где Христос возникает не как тезис, а как лик, вписанный в бурю.
Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий.
Будьте первым, кто прокомментирует эту запись.