Макс Штирнер ( Иоганн Каспар Шмидт; 1806–1856)

«Единственный и его собственность»

Осторожно, Штирнер!

Или как один немецкий философ собрал всё… буквально из ничего

Товарищи! Граждане и гражданки! И все, кто почему-то всё ещё зовёт себя

«личностью».

Мы только заглянули в логово, наверное, самого наглого, бесстыжего и местами почти карикатурного немецкого философа - Макса Штирнера. Человека, который взял и назвал свою книгу так, что у любого приличного коллективиста глаз начнёт дёргаться:

«Единственный и его собственность».

Читать Штирнера - это как пялиться на пожар.

Неловко.

Душно.

Иногда прямо мерзко.

Но взгляд не отвести. Он вообще не церемонится, не раскланивается, сразу бьёт в лоб. Почти с первой страницы:

«Ничто - вот на чем я построил свое дело».

Всё. Ни Бога, ни Родины, ни человечества, ни прочей возвышенной мебели. Есть только Я. Уже как-то не по себе, да?

Государство: деспотия, хоть в короне.

Начнём, понятно, с главной святыни - государства. Обычно его продают почти как члена семьи: защитит, накормит, организует, не даст пропасть. Штирнер смотрит на это без сантиментов. И, кажется, с очень плохо скрываемым бешенством.

«Всякое государство - деспотия, независимо от того, существует ли один деспот или их много, как в республике – все властвуют, то есть один властвует над другим». Хотите монархию? Деспотия. Республику? То же самое. Демократию? Там, по нему, всё та же деспотия, просто размазанная по всем потоньше, где «все друг для друга деспоты».

Никаких баек про добрую власть он не покупает вообще.

«Меня хотят уговорить пожертвовать своими интересами ради интересов государства. Я, напротив того, объявляю войну не на жизнь, а на смерть всякому государству, даже самому демократическому».

Почему? Потому что государство, по его логике, всегда суётся туда, куда его не звали:

«Государство старается парализовать каждую свободную деятельность посредством своей цензуры, своего контроля, своей полиции».

Узнаётся?

А дальше ещё хуже.

«Общее благо, как таковое, не есть мое благо, но самое крайнее самоотречение».

Если по-простому: когда вам начинают втирать про

«общее дело»,

лучше не таять сразу. Совсем не факт, что это ваше дело. Просто кто-то в очередной раз очень ловко говорит за вас.

Свобода: её не выдают, её отбирают себе.

Теперь - свобода. Обычно её рисуют как нечто, что можно великодушно спустить сверху: разрешили говорить, разрешили собираться, разрешили дышать чуть свободнее. Штирнеру это кажется почти издевательством.

«Громко раздаются отовсюду крики о "свободе". Но разве чувствуют и знают, что означает дарованная, предоставленная из милости свобода? Не понимают люди всего смысла того, что всякая свобода, в сущности, – самоосвобождение».

У него тут явно болит. Прямо видно.

Свобода, по Штирнеру, - не подарок и не милость. Её забирают сами. И он, как обычно, читателя не щадит:

«Что пользы овцам в том, что никто не ограничивает их свободу слова? Все равно они будут только блеять».

Грубо? Ещё как. Но забыть трудно.

И если власть вдруг что-то вам «дарит», он не ведётся и тут:

«Если же они все же дают вам свободу, то они плуты, которые дают больше, чем имеют: они не дают вам тогда ничего им принадлежащего, а лишь краденый товар, дают вам вашу собственную свободу, свободу, которую вы сами должны были бы взять себе».

То есть настоящая свобода - только та, которую ты выдрал сам.

«…свобода настоящая, действительная, плывущая на всех парусах, которую сами себе берут, следовательно – свобода эгоиста».

Всё остальное - декорации. Иногда красивые. Иногда удобные. Но всё равно декорации.

Собственность: твоё - это то, что ты можешь удержать.

А вот здесь у Штирнера уже тяжёлая артиллерия. Безо всякого предохранителя.

Собственность для него - не бумажки, не печати, не права в аккуратной рамке. Это вопрос силы.

«Я – собственник своей мощи и только тогда становлюсь таковым, когда сознаю себя Единственным».

Не собственник квартиры, фабрики или участка - сначала собственник собственной силы. А дальше всё становится совсем жёстко:

«Ты имеешь право на то, на что имеешь власть. Все права и все полномочия я произвожу от самого себя. Я имею право на все то, что я могу осилить».

Схема почти неприлично простая. Можешь взять - твоё. Не можешь - значит, пока не твоё. Жаловаться бессмысленно. Отсюда и его особенно гадкая формула:

«"Богатые" - жестоки, но "бедные" - неправы, когда они жалуются на эту жестокость: ибо не богатые создают нищету бедных, а бедные создают богатство богатых».

Читать это тяжело. Ну да. А как иначе?

И да, никакой «священной» чужой собственности он не признаёт:

«Собственность в мещанском смысле означает святую собственность, так что я должен иметь уважение перед твоей собственностью… От Твоей и Вашей собственности я не отступаюсь пугливо назад, но всегда считаю ее своею собственностью, в которой я ничего не должен уважать».

То есть чужое имущество для него - не табу. Просто вещь, которая ещё не оказалась у тебя. И тут опять проступает его главный нерв:

«Ничто - вот на чем я построил свое дело».

Потому что всё остальное - либо фикция, либо добыча, до которой вы ещё не дотянулись.

«Союз эгоистов»: вместе, пока это работает.

Но Штирнер - не просто одиночка, который забился в нору и рычит на мир. У него есть и своя социальная схема. Называется красиво.

И слегка зловеще: «союз эгоистов».

По сути всё довольно приземлённо. Люди объединяются не ради долга, морали или какого-то святого общего дела, а потому что им это выгодно. Всё.

«Меня, эгоиста, благо этого "человеческого общества" ничуть не интересует: я ничего ему не жертвую, а только пользуюсь им, обращая его в мою собственность и мое творение, то есть я уничтожаю его и создаю вместо него союз эгоистов».

Жёстко? Зато без вранья. Даже слишком без вранья.

Никаких «ты обязан обществу».

Никакого вечного долга перед коллективом. Только польза, интерес, усиление. Штирнер и здесь не притворяется:

«Обществу ты задолжал всем, что имеешь, ты обязан ему, - одержим идеей "социального долга"; союзом пользуешься ты, и без долга и обязанностей покидаешь его, как только не можешь извлечь из него пользы».

Так что нет, его «союз» - не про братство и не про тепло.

Это кооперация без лицемерия.

Пока нам по пути - мы вместе.

Перестало работать - разошлись.

Без истерик.

Без «ты мне должен».

Без обид.

Ну, по крайней мере в мире Штирнера - так.

Мораль, совесть - и зачем всё это, если есть Я?

Вот где у Штирнера начинается совсем жёсткая часть. Мораль, нравственность, совесть - весь этот набор, которым человека так удобно прижимать, он разбирает без жалости.

«Почему я должен быть добрым, должен любить людей, если я их ненавижу, почему и во имя чего я должен ломать и переделывать самого себя, быть не тем, что я есть на самом деле?».

И правда: с чего вдруг?

Кто вообще это назначил - Бог, общество, родители, завуч?

У Штирнера ответ без всяких реверансов:

«Мораль, идея служения ближним есть сказка старых нянек, с помощью которых умные властители усыпляют и одурачивают ребячливых людей, чтобы тем свободнее властвовать над ними в своих интересах».

То есть вообще без поклонов.

Нравственность тут не высшая истина, а штука для дрессировки.

Совесть - оттуда же:

«"Совесть" - это шпион и тайный наблюдатель, который следит за каждым движением духа и всякий поступок и мысль для него является "делом совести", то есть полицейским делом».

Фраза, конечно, хлёсткая. Совесть - полицейский. Мораль - сказка для взрослых.

А «хороший человек»

нередко просто тот, кого нормально выучили слушаться?

Но к открытому злодейству Штирнер не зовёт.

И в этом, пожалуй, его самая неприятная и самая сильная мысль. Он вообще о другом: будь собой, не делай священным ничего, кроме себя.

«Ни одна мысль не священна, ибо ни перед одной мыслью я не чувствую "благоговения"; ни одно чувство не священно… ни одна вера не священна».

А потом ещё жёстче:

«Нравственность не мирится с эгоизмом, потому что она признает не меня, а только человека во мне». Ну и дальше уже совсем в лоб: «мы оба, государство и я, – враги».

Любовь к ближнему? Ладно. Но на моих условиях.

Тут у Штирнера даже слышна лёгкая насмешка. Христианская заповедь, гуманистический пафос, это бесконечное

«возлюби ближнего»

- а он отвечает просто:

«Я тоже люблю людей, не только отдельных, но каждого. Но я люблю их с сознанием эгоизма; я люблю их, потому что любовь делает меня счастливым, я люблю, потому что любить мне естественно, потому что мне это нравится».

И попробуй тут легко возразить?

Любить не потому, что «надо», а потому что хочется. Потому что это твоё чувство, а не моральная повинность. Честнее? Ну, похоже на то.

Штирнер прямо говорит:

«Я не знаю никакой "заповеди любви"».

В этом и фокус. Нет заповеди - есть чувство. Моё. Если любовь предписана, это уже не совсем любовь. Уже обязанность. Просто в красивой упаковке.

И под конец - это самое Ничто.

Если совсем коротко, у Штирнера получается одна из самых радикальных и, честно говоря, неуютных философий. Никаких великих целей. Никакого служения человечеству, народу, государству, идее.

Только Я, моя сила, моя собственность.

И вот его ключевая фраза:

«Ничто – вот на чем я построил свое дело».

Звучит мрачно. Но у него это не про чёрную дыру и не про пустоту ради пустоты. Скорее, про отказ от всех готовых святынь. От всех подпорок, которые тебе заранее подсунули. Поэтому дальше и возникает:

«Я - Ничто в смысле пустоты, но творческое Ничто, Ничто, из которого Я сам, как творец, творю Всё».

Тут есть что-то тревожное. И да - что-то освобождающее тоже. Это Ничто у него не провал, а точка, где отваливается всё чужое. И уже оттуда можно собирать себя. Самому.

Единственного. Неповторимого. Эгоиста - если угодно.

Потому что

«Для Меня нет ничего выше Меня».

И да, спорить с этим почему-то не так просто.