Фотография Быкова С. П.

– Ты кто?
– Никто.
– Ты откуда?
– Ниоткуда.
– Ты куда?
– Никуда.
– Ты какое?
– Никакое.
– Что же делать мне с тобою?
– Ничего.
«Мы уже выяснили, что жизнь и наша жизнь – это совсем не одно и то же. И что в непонимании этого кроется корень всех заблуждений. Вместо того чтобы изучать жизнь, которую мы ощущаем внутри себя, абсолютную и исключительную, дабы познать ее (коль скоро это единственное реальное для нас знание), мы наблюдаем то, что лишено наиболее важного фактора, или свойства, жизни, а именно – разумного сознания. В этом мы похожи на человека, который пытается изучать некий объект исключительно по его тени или отражению…».

– В чём разница между чтением и прослушиванием одного и того же текста? Или никакой разницы нет?
– Тексты предпочитаю читать, а музыку слушать.­­ Отвечу на твои вопросы после того, как прочтем до конца, выбранный текст.

«…Мы знаем, что такое смерть отдельных частиц животного тела. Мы знаем, что такое смерть животного и человека (как животного). Но мы ничего не знаем о смерти сознательного разума, да и не можем знать, просто потому что сознательный разум – это и есть жизнь. А Жизнь никак не может быть Смертью... Жизнь животного – блаженство, поскольку оно не знает и не видит смерти и умирает, так и не осознав этого. Но почему тогда человек наделен этим даром – видеть и знать смерть, и почему смерть настолько ужасна для него, что временами он даже идет на самоубийство из одного лишь страха перед смертью? Почему это происходит? Потому что человек, который видит смерть, – больной человек, нарушивший закон своей жизни и не живущий более осознанно. Он сам превратился в животное, причем животное, также нарушившее закон жизни. Жизнь человека есть стремление к блаженству, но то, к чему он стремится, уже ему дано. Свет, сияющий в душе человека, и есть блаженство и жизнь; и этот свет никак не может быть тьмою, поскольку реально существует (и поистине, существует для человека) один только этот свет, озаряющий человеческую душу…». Л. Н. Толстой «О жизни».

– Восприятие текста слухом во многом зависит от манеры чтеца, записывающего текст: тембра его голоса, скорости чтения, выразительности чтения и акцентирования на знаках препинания. От этого набора приемов актерского мастерства будет зависеть правильно ли преподнесён замысел автора. Кроме того, слушающий, поглощен слежением за потоком изложения, лишен возможности критически относиться к услышанному или выстраивать собственное суждение о важных деталях в сюжетной линии. Как воспринять сложноподчиненное предложение, когда в нем переплетено несколько смыслов, отсылающих от одного к другому? А как вообще можно работать с аудио текстом?
– Привели выдержку из произведения Л. Н. Толстого не ради рассуждений о том, что лучше, – читать или слушать. Мы, например, сейчас ведем мысленный диалог, который будет приведен в текстовом варианте для читателей. Кроме того, люди общаясь между собой в разговоре, тоже используют аудио сообщения, то есть слушают по очереди друг друга. Существуют иные способы коммуникаций. Расширяя способы передачи информации, люди обогащают и насыщают свою жизнь новыми возможностями.
– Кто, быть может, стал бы спорить с тобой, а я не стану. Как консервативная сущность второго «Я» Петровича, привык работать с текстовым материалом и мне кажется, что, возвращаясь к идеям Л. Н. Толстого, нам проще будет работать именно с текстовым материалом. Кому-то может показаться пустословием длинное отступление от темы, но как заставить читателя еще раз вернуться к приведенной выше цитате и вновь внимательно ее прочитать. Прочитать и понять, что не так важны сюжетные линии текстов, как важны смыслы, заключённые в них. Пищей Сознания являются смыслы, а не догмы, не речевые штампы и шаблоны, которые легко узнаются, легко применимы; которые дают возможность быть лицемером, лжецом и пройдохой; которые позволяют уйти от трудной работы поиска смыслов и, следовательно, отказа себе в желании познавать, возможно, самой главной части себя самого. Когда-нибудь, при встрече с ним вы спросите: «Ты кто?». – И услышите в ответ: «Никто».
– Так цитату Льва Николаевича надо объяснять в контексте полного сообщения.
– Верно. Однако Лев Николаевич сочинил это произведение не ради красного словца. Он изучил досконально тему, понял, о чем идет речь и вынес свое суждение. Суждение, которое требовало пояснений и было бы осмысленным. Высказанные им смыслы остались актуальны и в наше время. Применяя их, мы придаем им только новую окраску, не меняя формы.
«Есть старинная шутка о споре жидовина с христианином. Рассказывается, как христианин, отвечая на запутанные тонкости жидовина, ударил его ладонью по плеши так, что щелкануло, и задал вопрос: от чего щелкануло? от ладони или от плеши? И спор о вере заменился новым неразрешимым вопросом.
Что-то подобное с древнейших времен рядом с истинным знанием людей происходит и по отношению к вопросу о жизни.
С древнейших времен известны рассуждения о том, отчего происходит жизнь? От невещественного начала или от различных комбинаций материи? И рассуждения эти продолжаются до сих пор, так что не предвидится им никакого конца, именно потому, что цель всех рассуждений оставлена и рассуждается о жизни независимо от ее цели; и под словом жизнь разумеют уж не жизнь, а то, отчего она происходит, или то, что ей сопутствует. Теперь, не только в научных книжках, но и в разговорах, говоря о жизни, говорят не о той, которую мы все знаем, — о жизни, сознаваемой мною теми страданиями, которых я боюсь и которые ненавижу, и теми наслаждениями и радостями, которых я желаю; а о чем-то таком, что, может быть, возникло из игры случайности по некоторым физическим законам, а может быть и от того, что имеет в себе таинственную причину.
Слово «жизнь» очень коротко и очень ясно, и всякий понимает, что оно значит. Но именно потому, что все понимают, что оно значит, мы и обязаны употреблять его всегда в этом понятном всем значении. Ведь слово это понятно всем не потому, что оно очень точно определено другими словами и понятиями, а, напротив, потому, что слово это означает основное понятие, из которого выводятся многие, если не все другие понятия, и поэтому для того, чтобы делать выводы из этого понятия, мы обязаны прежде всего принимать это понятие в его центральном, бесспорном для всех значении.
Мы говорим, например, что в клеточке есть жизнь, что клеточка есть живое существо. А между тем основное понятие жизни человеческой и понятие той жизни, которая есть в клеточке, суть два понятия, не только совершенно различные, но и несоединимые. Одно понятие исключает другое. Я открываю, что мое тело все без остатка состоит из клеточек. Клеточки эти, мне говорят, имеют то же свойство жизни, как и я, и суть такие же живые существа, как и я; но себя я признаю живым только потому, что я сознаю себя со всеми клеточками, составляющими меня, одним нераздельным живым существом. Весь же я без остатка, мне говорят, составлен из живых клеточек. Чему же я припишу свойство жизни — клеточкам или себе? Если я допущу, что клеточки имеют жизнь, то я от понятия жизни должен отвлечь главный признак своей жизни, сознание себя единым живым существом; если же я допущу, что я имею жизнь, как отдельное существо, то очевидно, что клеточкам, из которых состоит все мое тело и о сознании которых я ничего не знаю, я никак не могу приписать того же свойства.
Или я живой и во мне есть неживые частицы, называемые клеточками, — или есть сонмище живых клеточек, а мое сознание жизни не есть жизнь, а только иллюзия. Мы говорим: «жизнь», потому что под этим словом разумеем не какой-то «икс», а вполне определенную величину, которую мы знаем все одинаково и знаем только из самих себя, как сознание себя с своим телом единым, нераздельным с собою, и потому такое понятие не относимо к тем клеточкам, из которых состоит мое тело.
Какими бы исследованиями и наблюдениями ни занимался человек, для выражения своих наблюдений он обязан под каждым словом разуметь то, что всеми одинаково, бесспорно разумеется, а не какое-либо такое понятие, которое ему нужно, но никак не сходится с основным, всем известным понятием. Если можно слово «жизнь» употреблять так, что оно обозначает безразлично: и свойство всего предмета, и совсем другие свойства всех составных частей его, как это делается с клеточкой и животным, состоящим из клеточек, то можно также употреблять и другие слова, — можно, например, говорить, что так как все мысли из слов, а слова из букв, а буквы из черточек, то рисование черточек есть то же, что изложение мыслей, и потому черточки можно назвать мыслями.

Единственное средство умственного общения людей есть слово, и для того, чтобы общение это было возможно, нужно употреблять слова так, чтобы при каждом слове несомненно вызывались у всех соответствующие и точные понятия. Если же можно употреблять слова как попало и под словами разуметь, что нам вздумается, то лучше уж не говорить, а показывать все знаками.
Но, может быть, я и умышленно стараюсь не видеть тех огромных результатов, которые дает наука в теперешнем ее направлении? Но ведь никакие результаты не могут исправить ложного направления. Допустим невозможное, — то, что всё, что желает познать теперешняя наука о жизни, о чем утверждает (хотя и сама не веря в это), что все это будет открыто: допустим, что все открыто, все ясно как день. Ясно, как из неорганической материи зарождается через приспособление органическое; ясно, как физические энергии переходят в чувства, волю, мысль, и все это известно не только гимназистам, но и деревенским школьникам.
Мне известно, что такие-то мысли и чувства происходят от таких-то движений. Ну, и что ж? Могу ли я или не могу руководить этими движениями, чтобы возбуждать в себе такие или другие мысли? Вопрос о том, какие мне надо возбуждать в себе и других мысли и чувства, остается не только нерешенным, но даже незатронутым… Л. Н. Толстой «О жизни».

– На наши вопросы, поставленные в начале статьи гипотетической сущности, какие получим ответы после прочтения Л. Н. Толстого?
– Пока те же самые, так как Льва Николаевича интересно и познавательно читать дальше.

Продолжение следует