Фотография Быкова С. П.

«Мы боимся потерять при плотской смерти свое особенное я, соединяющее и тело, и ряд сознаний, проявлявшихся во времени, в одно, а между тем это мое особенное я началось не с моим рождением, и потому прекращение известного временного сознания не может уничтожить того, что соединяет в одно все временные сознания. Плотская смерть действительно уничтожает то, что держит тело вместе, — сознание временной жизни. Но ведь это случается с нами беспрестанно и каждый день, когда мы засыпаем. Вопрос в том, уничтожает ли плотская смерть то, что соединяет все последовательные сознания в одно, т. е. мое особенное отношение к миру? Для того же, чтобы утверждать это, надо прежде доказать, что это особенное отношение к миру, соединяющее в одно все последовательные сознания, родилось с моим плотским существованием, а потому и умрет с ним. А этого-то и нет.
Основа всего того, что я знаю о себе и о всем мире, есть то особенное отношение к миру, в котором я нахожусь и вследствие которого я вижу другие существа, находящиеся в своем особенном отношении к миру. Мое же особенное отношение к миру установилось не в этой жизни и началось не с моим телом и не с рядом последовательных во времени сознаний». ***

Завершая чтение сочинения Льва Николаевича Толстого «О жизни», пробираясь сквозь дебри витиеватости изложения, наконец получаю более-менее ясное заключение и свое представление о мировоззрении писателя и человека. Трактат «О жизни», который обильно цитирую уже в нескольких сообщениях, служит для меня в качестве дополнения к «моему особенному отношению к миру». Понимаю, что идеи изложенные в трактате необходимо соотносить с временем написания и формацией общества, существовавшего в ту пору.

Немного о причинах появления трактата «О жизни»: https://vk.com/wall-119273061_1477
«Трактат Л. Н. Толстого впервые напечатан в московской типографии А. И. Мамонтова в 1888 г. По окончании печатания издание было конфисковано цензурой и уничтожено, уцелело всего три экземпляра. Идея сочинения возникла в ответ на просьбу Анны Константиновны Дитерихс, сотрудницы издательства «Посредник» изложить свои мысли о смерти и вечности. Письмо от 16 сентября 1886 года, с этой просьбой, пришло в Ясную Поляну в период тяжёлой болезни Толстого — рожистого воспаления ноги, которое он получил, ударившись о телегу, когда летом возил сено бедной вдове Анисье Копыловой. Болезнь оказалась серьёзной: «Очень страдал, исхудал и ослаб», как писала С. А. Толстая, и думал о смерти. Работа над книгой началась в конце ноября — начале декабря 1886 года.
Новый импульс к продолжению работы дали встречи Толстого с профессором Московского университета философом Н. Я. Гротом, предложившим писателю 14 марта 1887 г. выступить в университете на заседании Московского психологического общества. Толстой готовился к выступлению, волновался. Собралось 70 человек, заседание длилось два часа, но беседа с Толстым продолжалась и после заседания. Газеты «Новое время» и «Русские ведомости» поместили стенографические записи (с купюрами) этого заседания.
Работа над книгой «О жизни и смерти» оказалась очень трудной, под текстом шестой, последней рукописной редакции Толстой собственноручно поставил дату «3 августа 1887 года». На следующий день в дневнике С. А. Толстой есть запись: «Вчера вечером повёз П. И. Бирюков статью „О жизни" в печать. Слова «и смерти» Лев Николаевич выкинул из названия. Когда он кончил статью, то решил, что СМЕРТИ НЕТ».

Сегодня у меня появилась, ставшая уже перманентной, возможность поразмышлять в стиле Льва Николаевича, о жизни и смерти после того, как в три часа ночи неугомонный … человек, проживающий с глубоко престарелой матерью в смежной с нашей квартире, начал громогласное обоснование своего особенного отношения к миру, подтверждая свои убеждения громкими стуками и топаньем по полу. Проснувшееся, моё сознание временной жизни, поначалу очень возмутилось, потом отчаялось, вспомнив многочисленные бесплодные попытки призвать к порядку пьющего алкоголь дебошира и ПБЧ. Полуночная темнота в комнате, досада, раздражающий аккомпанемент из смежной квартиры, черные квадраты окон в доме напротив, где мирно спали счастливые люди, всё это способствовало доставанию из глубин подсознания соответствующей моменту информации.

– Давай представим и попробуем найти контакт с обогащенным годами жизни, «моим особенным отношением к миру», стержнем, на который насаживались многочисленные умирающие и просыпающиеся «мои сознания временной жизни», составлявшие единый организм с материальным телом, которое подошло к естественному завершению жизненного цикла и умерло.
– Одно дело предложить представить, совсем другое – реально представить. Это, что? Это, как? Умереть что ли? У меня не получается. У тебя получилось?
– Ты прямо всё буквально принимаешь. Надо выстроить такую гипотетическую модель, которая более-менее соответствует нашим представлениям о жизни и смерти.
– Ну, если так, то … попробую. Вот я закрываю глаза, как будто, понарошку, «сознание временной жизни умерло». Я ничего не вижу. Хотя этот дурак продолжает орать. Ладно, сделаю вид, что как бы не слышу его бред. Теперь встает ребром вопрос, что делать с ощущениями материального тела? Сделаем вид, что спим. Во сне же мы тело не чувствуем, звуки перестаем слышать и ничего не видим, даже темноту. Всё, я умер. Эй, где же ты, «мое особенное отношение к миру»? Где тебя найти? Где ты прячешься? Что из себя представляешь? Знаю, кажется, тебя зовут я есмь. Хоть тысячу раз произнеси я есмь – ЯЕСМЬЕМ не станешь. Это надо осознать сознанием, о котором я ничего не знаю …
– Загадочная это болезнь – шизофрения. Мне порой начинает казаться, что нас окружают одни шизофреники, а потом подумаю … Еще раз крепко подумаю, а вдруг, всё как раз наоборот. Например, предыдущее моё предложение начинается местоимением «Мне», а чуть дальше речь идет уже о «Нас». Это ж явный непорядок в психике. Вынужденно слушаю ночной выразительный монолог, звенящий праведным гневом из-за стены смежной квартиры, и начинаю понимать, что это мне надо лечить свою психику. Это я гневаюсь на больного человека, а не сочувствую ему. Это я болен. Не все еще потеряно, надо вовремя купировать пробуждающиеся во мне симптомы опасного заболевания. После лечения я даже смогу работать преподавателем или учителем. Так мне помнится говорил психиатр, когда я ходил ему жаловаться на соседа. Он так и сказал: «Шизофреники у нас даже учителями работают». Как ты думаешь стоит ему верить?
– Ну что ты в самом деле разошелся? Третий час после полуночи. Пробуй уснуть, овечек посчитай …
– Сам считай. Он же все время своим ором со счета сбивает.
– Пойдем тогда валерьянки что ли выпьем.
– Так и привыкнуть недолго, да и не помогает она. Может водки стакан жабнуть?
– В третьем часу? Ну ты точно с ума сошел. С рельсов съехал. Крыша сдвинулась. Он вообще заткнется когда-нибудь, прости господи. Вот и я злой стал. Давай завтра к психиатру сходим. А интересно, среди работающих психиатров шизофреники есть? Они же легко могут друг друга подлечить.
– Насчет психиатров не знаю, а вот в одном министерстве таковые точно есть. Они, помнишь, нам ответ присылали на нашу жалобу?
– Помню, как не помнить. Мы сначала подумали, что письмо из Прокуратуры пришло. Большое письмо, в котором много ссылок на закон и права, сами понимаете кого. Только в конце письма поняли, что из Минздрава. Приписка там была в одно предложение. Как в банковском договоре, небольшая приписка с прозрачным намеком «мелкими мыслями» – шли бы вы с Богом.
– Господи … Что это я, атеист неверующий, третий раз всуе имя Его вспоминать стал? Ну точно – шизофрения …
– Тише, тише. Петрович тоже не спит, слушает, что мы тут калякаем. Распаляется от наших разговоров, жену может разбудить.
– Она тоже не спит. Только вид делает. Тоже мужа боится разбудить.
– А Всевидящего не боится разбудить? Читал выше, как поступили с произведением Льва Николаевича? Весь тираж под гильотину.
– Там другое дело. Лев Николаевич в ересь впал. Упрямиться начал. Докатился до того, что виноваты во всех бедах фарисеи да книжники. Про церковь ни слова. Да еще крамола – сознание временной жизни, его особенное отношение к миру. Иж, какой самостоятельный стал, гордыня заела …
– Ладно, ладно чё ты. Нормальный граф, этот мужик Лев Николаевич. Толк говорил. Вона как рассуждал о генетике! Разница только в том, что в понятиях и словах того времени. Не принял он науку и церковь в их текущем виде, так на то он великий писатель, знаток человеческой души, проницательный гений и эрудит.
– Затих наш демон. Спать успокоился. Нам уже не уснуть, шестой час по утру. Давай почитаем, что еще граф прописал.

«Рассуждая же на основании наблюдения, сначала мне представляется, что причины особенности моего я находятся в особенностях моих родителей и условий, влиявших на меня и на них но, рассуждая по этому пути дальше, я не могу не видеть, что если особенное мое я лежит в особенности моих родителей и условий, влиявших на них, то оно лежит и в особенности всех моих предков и в условиях их существования — до бесконечности, т. е. вне времени и вне пространства,— так что мое особенное я произошло вне пространства и вне времени, т. е. то самое, что я и сознаю.
Уничтожится тело, — уничтожится сознание нынешнего дня. Но ведь к изменению своего тела и замене одних временных сознаний другими человеку пора бы привыкнуть. Ведь эти перемены начались с тех пор, как себя помнит человек, и происходили не переставая. Человек не боится перемен в своем теле и не только не ужасается, но очень часто только и желает ускорения этих перемен, желает вырасти, возмужать, вылечиться. Человек был красным куском мяса, и сознание его все состояло в требованиях желудка; теперь он бородатый, разумный мужчина, или женщина, любящая взрослых детей. Ведь ничего нет похожего ни в теле, ни в сознании, и человек не ужасался тех перемен, которые привели его к теперешнему состоянию, а только приветствовал их. Что же страшного в предстоящей перемене? Уничтожение? Да ведь то, на чем происходят все эти перемены, — особенное отношение к миру, — то, в чем состоит сознание истинной жизни, началось не с рождения тела, а вне тела и вне времени. Так как же может какое бы то ни было временное и пространственное изменение уничтожить то, что вне его? Человек уставится глазами в маленькую, крошечную частичку своей жизни, не хочет видеть всей ее и дрожит об том, чтоб не пропал из глаз этот крошечный излюбленный им кусочек. Это напоминает анекдот о том сумасшедшем, который вообразил себе, что он стеклянный, и, когда его уронили, сказал: «дцинь!» и тотчас же умер. Чтоб иметь жизнь человеку, надо брать ее всю, а не маленькую часть ее, проявляющуюся в пространстве и времени. Тому, кто возьмет всю жизнь, тому прибавится, а тому, кто возьмет часть ее, у того отнимается и то, что у него есть. Жизнь мы не можем понимать иначе, как известное отношение к миру: так мы понимаем жизнь в себе и так же мы ее понимаем и в других существах". ***

*** Лев Николаевич Толстой, «О жизни».