Пользователь МГБ РУС оставил два комментария под последними постами, мы разберем их.

1) Автор начинает с тезиса, что КОБ нужно «уточнять и редактировать», и здесь методологически он прав лишь формально: понятийный аппарат и должен уточняться по мере накопления практики, это не догма. Но дальше он немедленно подменяет процедуру уточнения актом отбрасывания целого раздела — категории Бога, Промысла, Различения — на основании голого утверждения «Бога нет», не сопровождённого никаким доказательством, кроме собственной убеждённости. С точки зрения предельных обобщений это не уточнение понятийного аппарата, а простая замена одной аксиоматики (триединство материя-информация-мера, где Различение — реальный информационный процесс, идущий от объемлющего уровня управления к частному) на другую, более бедную аксиоматику диалектического материализма, где остаётся одна лишь материя в её структурных превращениях, а мера и информация как самостоятельные, объективные категории обнуляются. Это не опровержение, это отказ от одной мировоззренческой рамки в пользу другой — причём более узкой, поскольку она не в состоянии объяснить, откуда в замкнутой материальной системе берётся целесообразность, целеполагание и предсказуемость поведения объектов, не сводимая к статистике частот.

Дальше — подмена соборности классовым сознанием. Соборность в понятийном аппарате КОБ — это категория более широкая: единство множества личностей в русле общего им Промысла, возможное на любой достаточно нравственно состоятельной основе, а не только на классовой. Автор берёт частный случай (солидарность наёмных работников в их борьбе с эксплуататорами) и выдаёт его за единственно возможную форму целого. Это классическая логическая ошибка — часть, выданная за исчерпывающее целое. Тут же и эмпирическое опровержение под рукой: советское общество, где частная собственность на средства производства была формально ликвидирована, всё равно воспроизвело толпо-«элитарную» структуру в виде партийно-хозяйственной номенклатуры, привилегированной касты, оторванной от «трудящихся масс» ничуть не меньше, чем дореволюционное дворянство. Значит, ликвидация класса-собственника сама по себе не устраняет толпо-«элитаризм» — потому что коренная причина толпо-«элитаризма» лежит не в отношениях собственности, а в различии типов строя психики и в качестве нравственности населения и его правящего слоя, а классовая структура — лишь одна из возможных материальных форм, в которых эта причина себя проявляет.

Аналогично — и его тезис «любые объединения на любой основе обречены на распад, кроме объединения трудящихся в борьбе». Это недоказанное всеобщее утверждение, опровергаемое любой семьёй, живущей поколениями, любой этнической или цивилизационной общностью, существующей веками без всякой классовой борьбы как скрепляющего фактора. Устойчивость объединения определяется не его классовой природой, а нравственной состоятельностью и жизнеспособностью концепции, положенной в его основу, — то есть тем, насколько эта концепция в ладу с объективными закономерностями бытия, а вовсе не тем, к какому экономическому базису она апеллирует.

Отдельно нужно разобрать блок про СВО, потому что там автор фактически формулирует управленческое наблюдение, но неверно его интерпретирует. Он фиксирует симптом верно: несовпадение провозглашаемых целей («победа над ВСУ») и реально осуществляемого алгоритма управления войсками (позиционное истощение штурмовых подразделений при явном нежелании обеих сторон доводить дело до решительного результата). Это ровно то, что в ДОТУ называется расхождением провозглашаемого вектора целей с вектором целей, реально осуществляемым через фактическую алгоритмику управления, — картина, которую нужно реконструировать не по декларациям, а по идентификации вектора целей от реально протекающего процесса. Но дальше он делает поспешный вывод — «сговор их и нашей элиты» — что превращает объективную управленческую картину в горизонтальный заговор двух самостоятельных субъектов. Терминологически это подмена уровня: то, что выглядит снаружи как сговор двух национальных правящих слоёв, при взгляде через приоритеты обобщённых средств управления скорее всего означает не горизонтальную договорённость, а вертикальную зависимость обеих исполнительных властей от одного и того же вне-национального держателя концептуальной власти — того самого, которому, а не «Западу» как таковому, эта концептуальная власть принадлежит. Обе исполнительные власти в этом случае не сговариваются между собой, они порознь выполняют один и тот же чужой алгоритм, каждая в меру своего понимания и в меру собственной концептуальной безграмотности управленческого корпуса. Разница между «сговором» и «общей зависимостью от одного держателя концепции» не риторическая — она определяет, с кем в принципе можно и нужно работать за освобождение от этой зависимости, а с кем бессмысленно договариваться.

2) Логика здесь та же одноприоритетная редукция, только в историческом изводе: национальная рознь якобы полностью выводится из факта существования частной собственности и классового общества, и снимается автоматически с ликвидацией капитализма. Это удобная для агитации схема, но она не выдерживает проверки тем же самым советским опытом, на который автор ссылается как на доказательство. Внутри СССР, при формально ликвидированном классе-собственнике, национальный вопрос никуда не исчез — были и депортации по национальному признаку, и вспышки межнациональной напряжённости, и в итоге распад союзного государства в 1991 году прошёл ровно по национальным швам, а не по классовым. Если бы причина национальной розни целиком лежала в частной собственности, распад многонационального государства без частной собственности на средства производства был бы необъясним. Значит, экономический приоритет — не первый и не единственный: он важен, но выше него стоят мировоззренческий и идеологический приоритеты, формирующие сами категории «нация», «класс», «интернационализм», которыми оперирует классовая теория, — и вопрос о том, кто и зачем сформировал именно такой, а не иной набор категорий для описания общественных процессов, классовая теория поставить перед собой не может, поскольку сама является продуктом одной вполне определённой мировоззренческой школы, разработанной и внедрённой в весьма конкретных исторических обстоятельствах как один из инструментов глобальной политики, а не как надмировая, бесстрастная наука.

Отсюда и итоговая связка: оба фрагмента комментария демонстрируют один и тот же методологический изъян — попытку объяснить процессы, реально разворачивающиеся на уровне мировоззренческого и идеологического приоритетов, средствами пятого-шестого приоритета (экономика, сила), да ещё и по одной-единственной переменной (класс). Автор находится в обстоятельствах, где различение подсказывает ему верные симптомы — театр абсурда, несовпадение декларируемого с реальным, — но интерпретирующая рамка, которой он пользуется, слишком бедна, чтобы довести наблюдение до продуктивного диагноза и тем более до алгоритма выхода из ситуации.