Мы используем файлы cookie, чтобы сайт работал и становился удобнее. Продолжая пользоваться «Думайте», вы соглашаетесь с Политикой конфиденциальности.

Показать все результаты

Ничего не найдено

Доступна новая версия приложения

Версия

Скачать

Роберт Льюис Стивенсон. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

6 дн. назад авторская
57 4 9 мин

Роберт Льюис Стивенсон. Родился 13 ноября 1850 года, Шотландия.

Материал -

«Обыкновенная человеческая свинья»

С точки зрения психологии искусства любое произведение начинается с материала - сырой, хаотичной, жизненной мути. У Стивенсона материал прост как три пенса:

«человек двойственен, и если дать ему волю, он превратится в гадкого гнома».

Эту мысль высказывал любой пастор в воскресной проповеди и каждая нянька, отшлёпавшая ребёнка за ложь. Но - и тут начинается магия искусства - Стивенсон не даёт материалу скучать.

Что конкретно за материал?

Физиологические подробности (превращение сопровождается болью, кости трещат, кожу жжёт - Джекил пишет:

«как будто меня растирают в ступке»).

Бытовые детали викторианского быта (чеки на 100 фунтов, щипцы для сахара, визитки, газета «Таймс», стершийся ключ от лаборатории).

Моральное месиво (желание нахамить, пнуть ребёнка, разбить зеркало, но при этом сохранить членство в Королевском обществе).

Весь этот низменный, смешной в своей обыденности материал - идеальный кандидат на то, чтобы его «переплавила» форма. Потому что если вы просто скажете:

«Я люблю зло»,

- это скучно. А если вы напишете:

«В четверг, после визита епископа, я выпил розовую жидкость и почувствовал, как мои бакенбарды втягиваются внутрь, а пальцы становятся похожи на сосиски - и мне это понравилось»,

- это уже искусство.

Чем отвратительнее материал, тем изысканнее должна быть форма, иначе читатель просто блюёт. Стивенсон балансирует на грани: описание первого превращения у него такое детальное и одновременно брезгливо-восхищённое, что Джекил выглядит как наркоман, который с ужасом и наслаждением следит, как его нос превращается в картофелину.

«Английский детектив в строгом смокинге».

Если мы видим материал - это лицо мистера Хайда. Трехдневная щетина, кривые зубы, устойчивый запах перегара.

То форма - это строгого английского покроя фрак доктора Джекила, туго застёгнутый на все пуговицы, с платочком в нагрудном кармане.

Стивенсон использует сложную, почти извращённую форму:

  1. Повествование от третьего лица глазами адвоката Аттерсона - человека, который боится даже слово «убийство» произнести без «милорд».

  2. Читатель видит письма. От Лэньона, от Джекила, от служанки. И каждое письмо - это маска.

  3. Исповедь Джекила в самом финале, которая ломает все возможные маски.

Зачем же нужна такая сложность? Такая форма нужна, чтобы преодолеть материал.

Адвокат Аттерсон изо всех сил пытается втиснуть жуткое событие в юридические рамки:

«Милорд, тут произошло непонятное попирание лица ногой, но мы составим протокол».

Служанка же описывает Хайда как

«маленького, сморщенного, похожего на обезьяну, с глазами, как у змеи»

- но тут же добавляет:

«однако он был одет очень опрятно, сюртук, хоть и старый, но чистый».

Это же классическое викторианское:

«Он убил, но зато при галстуке!»

Противоречие формы и материала: Аттерсон, увидев впервые Хайда, не может сформулировать, что именно в нём ужасно. Он говорит:

«В нём есть что-то дьявольское… но я не могу сказать, что именно. Он невыразимо уродлив, но я не помню его лица».

Строгая юридическая формулировка, как ни крути, рассыпается в прах, когда упирается в суть дела: в голое, простое зло. И самое смешное тут вот что: адвокат, которая привыкла разложить любую мерзость по статьям и пунктам, вдруг сбивается, заикается и выдавливает только:

«Ну, он просто… гадкий. Гадкий - и всё».

В психологии искусства такой конфликт формы и материала создаёт «эстетическую реакцию»: мы получаем удовольствие не от того, что Хайд плохой, а от того, как умно форма демонстрирует своё бессилие перед ним. Это как смотреть на робота, который пытается описать вкус селёдки: умилительно и страшно.

Приёмы - «Сделайте странное ещё более странным».

Здесь мы входим на территорию, где стоит поискать

«приёмы отстранения».

Стивенсон - мастер того, чтобы сделать знакомое незнакомым.

Приём 1: Взгляд сбоку.

Мы никогда не видим превращение глазами самого Джекила в момент полного перехода (только до или после). Зато видим глазами Лэньона, которого Джекил заставил силой смотреть. Описание у Лэньона - катарсис чистой воды:

«Я увидел, как лицо человека изменилось, как будто кипящая смола вытеснила черты. И я закричал - но не от страха, а от того, что не должен был этого видеть, это было неприлично!»

Вот оно - викторианское

«неприлично» вместо «ужасно».

И смех, и грех.

Приём 2: Замена причины следствием.

Хайд никогда не описывается напрямую как

«воплощение зла».

Вместо этого:

«когда он проходил мимо, у меня заболели зубы»; «его шаги вызывали желание плюнуть ему вслед»; «его смех напоминал скрежет пересохшего рта».

Это психология искусства: воздействие на читателя через эффект, а не через причину. Мы сами додумываем, какой урод должен быть, чтобы у адвоката свело живот.

Приём 3: Зеркала.

Джекил держит в лаборатории зеркало. В нем он видит Хайда. Но Хайд, в свою очередь, видит Джекила - и смеётся. Стивенсон пишет:

«Они смотрели друг на друга, как два врага в одной камере».

Причём смешно то, что Джекил в зеркале видит не «чудовище», а

«свободного, юного, беззаботного зверя».

То есть форма (зеркало как символ рефлексии) даёт искажённое содержание. В психологии искусства, зеркало здесь - метафора самого искусства: мы смотрим на себя и видим не себя, а монстра, на которого смешно и страшно смотреть.

Катарсис - «Почему мы улыбаемся, когда Джекил теряет контроль».

Переходим к самому важному - катарсису. Катарсис возникает не когда плохому герою плохо, а когда форма снимает противоречия материала, и зритель испытывает сложную смесь ужаса, радости и… смеха.

Разберём ключевую сцену, которая в серьёзных анализах обычно опускается, но она - алмаз. Джекил рассказывает, что однажды он проснулся в теле Хайда, не принимая зелья. И обнаружил, что его рука (рука Хайда) лежит на… руке Джекила. То есть они стали разными физически одновременно. Он пишет:

«Я был заперт в облике Хайда, но моя совесть была совестью Джекила. И это ужасней всего».

И тут же прибавляет комичную деталь:

«Я попытался написать письмо своему слуге, но пальцы Хайда не умели держать перо без чернильных пятен на манжете. Мне пришлось звать на помощь, но голос Хайда был таким визгливым, что слуга подумал, будто в дом залезла кошка».

Вот он, катарсис! Мы:

Ужасаемся (потеря идентичности);

Сочувствуем (бедный Джекил, он хотел как лучше);

И одновременно смеёмся над

«кошачьим визгом» и «чернильными пятнами»

- потому что форма бытовой детали (пятно на манжете) снижает пафос трагедии до уровня комедии положений.

Катарсис - это

«преодоление аффекта».

То есть страх и жалость не уничтожаются, а переплавляются в более сложное чувство. В данном случае - в ироническую усмешку над собственной двойственностью. Мы закрываем книгу с мыслью:

«Да, я тоже иногда бываю Хайдом, когда хочется послать начальника. Но, слава богу, меня не разрывает изнутри по буквальному смыслу».

Смех как психологический механизм.

Почему вообще повесть, где бьют тростью стариков до смерти, вызывает смех?

Потому что Стивенсон (осознанно или нет) использует комическое несоответствие высокого и низкого. Доктор Джекил - баловень общества, друг епископа, автор трудов по этике. А мистер Хайд - карлик, который

«издаёт звуки, похожие на смесь кашля и матерного слова».

И когда Джекил в облике Хайда идёт по Лондону, он замечает:

«Каждая проститутка считала своим долгом мне улыбнуться, а каждый полисмен - свистнуть вслед. Я стал центром грязной симпатии».

Это смешно и грустно одновременно: великий учёный снизошёл до того, что уличные девицы принимают его за своего.

Кульминация - финальное письмо Джекила, где он перечисляет свои злодеяния (убийства, обман, топтание лиц) и тут же:

«Я также должен извиниться перед мистером Аттерсоном за то, что не вернул ему зонтик, взятый прошлым вторником».

Форма этикетного извинения врывается в материал грязной исповеди - и мы улыбаемся. Потому что это настолько по-человечески: великие грешники всегда помнят о мелочах.

Смех здесь - защитный механизм психики, которая не может вынести чистого ужаса. Форма (комическая деталь) позволяет переработать материал (убийство) в нечто терпимое. Если бы Джекил просто написал:

«Я убил»,

- мы бы отвернулись. А если:

«Я убил, но, знаете, этот человек сам напросился, к тому же он наступил мне на шляпу»,

- мы уже его понимаем, готовы его пожалеть и даже посмеяться над нелепостью, ну с кем не бывает?

Двойственность как художественный метод (а не клинический случай).

Посмотрим на двойственность как на принцип построения текста. Стивенсон удваивает всё, до чего может дотянуться:

Два входа в дом Джекила (парадный для дам, чёрный для Хайда).

Два завещания (первое - всё Хайду, второе - разобрать лабораторию).

Два ключа (один у слуги, другой Джекил носит на цепочке).

Два голоса в тексте: рациональный, медленный Аттерсона и истеричный, сбивчивый - в последней главе.

Два зелья (первое - красное, второе - оказалось бракованным, из-за чего превращения стали самопроизвольными). Вот где ирония: учёный не смог воспроизвести результат даже в пробирке.

С точки зрения психологии искусства, такое удвоение на всех уровнях - это не отражение раздвоения автора (хотя Стивенсон писал книгу в наркотическом бреду за три дня, а потом жена сожгла первый черновик - это отдельный цирк), а структурный приём, который заставляет читателя постоянно пересматривать свои оценки. Кто хороший? Аттерсон - скучный педант. Кто плохой? Хайд - но он весёлый. Кто несчастный? Джекил - но он сам виноват. И эта нестабильность оценок и есть эстетическое удовольствие.

Финал: Джекил пишет, что перестал понимать,

«кто из них двоих пишет эту исповедь».

И последняя фраза:

«Здесь я положу перо и закончу жизнь Джекила - если только Хайд не допишет за меня».

Он пародирует сам себя. Катарсис достигнут: мы поняли, что двойственность - это не болезнь, а способ написания книги.

Резюме.

Итак,

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

с точки зрения психологии искусства, это:

Материал:

«Человек - свинья, но свинья в цилиндре».

Обыденная мерзость, приправленная викторианским ханжеством.

1. Форма: Детектив, который разваливается на глазах, письма, которые врут, и исповедь, которая превращается в фарс.

2. Конфликт формы и материала: Адвокат пытается описать карлика-убийцу, но у него получается

«нечто, похожее на рассерженную мокрую обезьянку с припадками».

3. Приёмы отстранения: Мы видим превращение только через зеркало, а зеркало - это всегда чуть-чуть кривое, особенно в лаборатории, где пахнет серой.

4. Катарсис: Читатель рыдает от смеха, когда Джекил ищет свои штаны, забыв, что он теперь Хайд, а Хайд, как известно, предпочитает килты.

5. Снятие двойственности: В финале не остаётся ни Джекила, ни Хайда - остаётся рукопись. То есть искусство как единственное убежище для того, кто не смог ужиться сам с собой.

И последний вывод: если вы чувствуете в себе двойственность - не надо пить зелье из аптеки доктора Джекила.

Надо писать книгу.

И пусть у вашего Хайда тоже будут чернильные пятна на манжетах и привычка сквернословить в комментариях на АШ в письмах к епископу. Тогда, возможно, вы не умрёте в конвульсиях, а станете классиком.

Как Стивенсон.

А если не станете - ну что ж, мистер Хайд всегда допишет за вас.

Скорее всего, в рифму и с неприличным жестом.

88 %
100 %

Комментарии 0

Войдите, чтобы оставить комментарий.

Будьте первым, кто прокомментирует эту запись.

Роберт Льюис Стивенсон. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Роберт Льюис Стивенсон. Родился 13 ноября 1850 года, Шотландия.

Материал -

«Обыкновенная человеческая свинья»

С точки зрения психологии искусства любое произведение начинается с материала - сырой, хаотичной, жизненной мути. У Стивенсона материал прост как три пенса:

«человек двойственен, и если дать ему волю, он превратится в гадкого гнома».

Эту мысль высказывал любой пастор в воскресной проповеди и каждая нянька, отшлёпавшая ребёнка за ложь. Но - и тут начинается магия искусства - Стивенсон не даёт материалу скучать.

Что конкретно за материал?

Физиологические подробности (превращение сопровождается болью, кости трещат, кожу жжёт - Джекил пишет:

«как будто меня растирают в ступке»).

Бытовые детали викторианского быта (чеки на 100 фунтов, щипцы для сахара, визитки, газета «Таймс», стершийся ключ от лаборатории).

Моральное месиво (желание нахамить, пнуть ребёнка, разбить зеркало, но при этом сохранить членство в Королевском обществе).

Весь этот низменный, смешной в своей обыденности материал - идеальный кандидат на то, чтобы его «переплавила» форма. Потому что если вы просто скажете:

«Я люблю зло»,

- это скучно. А если вы напишете:

«В четверг, после визита епископа, я выпил розовую жидкость и почувствовал, как мои бакенбарды втягиваются внутрь, а пальцы становятся похожи на сосиски - и мне это понравилось»,

- это уже искусство.

Чем отвратительнее материал, тем изысканнее должна быть форма, иначе читатель просто блюёт. Стивенсон балансирует на грани: описание первого превращения у него такое детальное и одновременно брезгливо-восхищённое, что Джекил выглядит как наркоман, который с ужасом и наслаждением следит, как его нос превращается в картофелину.

«Английский детектив в строгом смокинге».

Если мы видим материал - это лицо мистера Хайда. Трехдневная щетина, кривые зубы, устойчивый запах перегара.

То форма - это строгого английского покроя фрак доктора Джекила, туго застёгнутый на все пуговицы, с платочком в нагрудном кармане.

Стивенсон использует сложную, почти извращённую форму:

  1. 1

    Повествование от третьего лица глазами адвоката Аттерсона - человека, который боится даже слово «убийство» произнести без «милорд».

  2. 2

    Читатель видит письма. От Лэньона, от Джекила, от служанки. И каждое письмо - это маска.

  3. 3

    Исповедь Джекила в самом финале, которая ломает все возможные маски.

Зачем же нужна такая сложность? Такая форма нужна, чтобы преодолеть материал.

Адвокат Аттерсон изо всех сил пытается втиснуть жуткое событие в юридические рамки:

«Милорд, тут произошло непонятное попирание лица ногой, но мы составим протокол».

Служанка же описывает Хайда как

«маленького, сморщенного, похожего на обезьяну, с глазами, как у змеи»

- но тут же добавляет:

«однако он был одет очень опрятно, сюртук, хоть и старый, но чистый».

Это же классическое викторианское:

«Он убил, но зато при галстуке!»

Противоречие формы и материала: Аттерсон, увидев впервые Хайда, не может сформулировать, что именно в нём ужасно. Он говорит:

«В нём есть что-то дьявольское… но я не могу сказать, что именно. Он невыразимо уродлив, но я не помню его лица».

Строгая юридическая формулировка, как ни крути, рассыпается в прах, когда упирается в суть дела: в голое, простое зло. И самое смешное тут вот что: адвокат, которая привыкла разложить любую мерзость по статьям и пунктам, вдруг сбивается, заикается и выдавливает только:

«Ну, он просто… гадкий. Гадкий - и всё».

В психологии искусства такой конфликт формы и материала создаёт «эстетическую реакцию»: мы получаем удовольствие не от того, что Хайд плохой, а от того, как умно форма демонстрирует своё бессилие перед ним. Это как смотреть на робота, который пытается описать вкус селёдки: умилительно и страшно.

Приёмы - «Сделайте странное ещё более странным».

Здесь мы входим на территорию, где стоит поискать

«приёмы отстранения».

Стивенсон - мастер того, чтобы сделать знакомое незнакомым.

Приём 1: Взгляд сбоку.

Мы никогда не видим превращение глазами самого Джекила в момент полного перехода (только до или после). Зато видим глазами Лэньона, которого Джекил заставил силой смотреть. Описание у Лэньона - катарсис чистой воды:

«Я увидел, как лицо человека изменилось, как будто кипящая смола вытеснила черты. И я закричал - но не от страха, а от того, что не должен был этого видеть, это было неприлично!»

Вот оно - викторианское

«неприлично» вместо «ужасно».

И смех, и грех.

Приём 2: Замена причины следствием.

Хайд никогда не описывается напрямую как

«воплощение зла».

Вместо этого:

«когда он проходил мимо, у меня заболели зубы»; «его шаги вызывали желание плюнуть ему вслед»; «его смех напоминал скрежет пересохшего рта».

Это психология искусства: воздействие на читателя через эффект, а не через причину. Мы сами додумываем, какой урод должен быть, чтобы у адвоката свело живот.

Приём 3: Зеркала.

Джекил держит в лаборатории зеркало. В нем он видит Хайда. Но Хайд, в свою очередь, видит Джекила - и смеётся. Стивенсон пишет:

«Они смотрели друг на друга, как два врага в одной камере».

Причём смешно то, что Джекил в зеркале видит не «чудовище», а

«свободного, юного, беззаботного зверя».

То есть форма (зеркало как символ рефлексии) даёт искажённое содержание. В психологии искусства, зеркало здесь - метафора самого искусства: мы смотрим на себя и видим не себя, а монстра, на которого смешно и страшно смотреть.

Катарсис - «Почему мы улыбаемся, когда Джекил теряет контроль».

Переходим к самому важному - катарсису. Катарсис возникает не когда плохому герою плохо, а когда форма снимает противоречия материала, и зритель испытывает сложную смесь ужаса, радости и… смеха.

Разберём ключевую сцену, которая в серьёзных анализах обычно опускается, но она - алмаз. Джекил рассказывает, что однажды он проснулся в теле Хайда, не принимая зелья. И обнаружил, что его рука (рука Хайда) лежит на… руке Джекила. То есть они стали разными физически одновременно. Он пишет:

«Я был заперт в облике Хайда, но моя совесть была совестью Джекила. И это ужасней всего».

И тут же прибавляет комичную деталь:

«Я попытался написать письмо своему слуге, но пальцы Хайда не умели держать перо без чернильных пятен на манжете. Мне пришлось звать на помощь, но голос Хайда был таким визгливым, что слуга подумал, будто в дом залезла кошка».

Вот он, катарсис! Мы:

Ужасаемся (потеря идентичности);

Сочувствуем (бедный Джекил, он хотел как лучше);

И одновременно смеёмся над

«кошачьим визгом» и «чернильными пятнами»

- потому что форма бытовой детали (пятно на манжете) снижает пафос трагедии до уровня комедии положений.

Катарсис - это

«преодоление аффекта».

То есть страх и жалость не уничтожаются, а переплавляются в более сложное чувство. В данном случае - в ироническую усмешку над собственной двойственностью. Мы закрываем книгу с мыслью:

«Да, я тоже иногда бываю Хайдом, когда хочется послать начальника. Но, слава богу, меня не разрывает изнутри по буквальному смыслу».

Смех как психологический механизм.

Почему вообще повесть, где бьют тростью стариков до смерти, вызывает смех?

Потому что Стивенсон (осознанно или нет) использует комическое несоответствие высокого и низкого. Доктор Джекил - баловень общества, друг епископа, автор трудов по этике. А мистер Хайд - карлик, который

«издаёт звуки, похожие на смесь кашля и матерного слова».

И когда Джекил в облике Хайда идёт по Лондону, он замечает:

«Каждая проститутка считала своим долгом мне улыбнуться, а каждый полисмен - свистнуть вслед. Я стал центром грязной симпатии».

Это смешно и грустно одновременно: великий учёный снизошёл до того, что уличные девицы принимают его за своего.

Кульминация - финальное письмо Джекила, где он перечисляет свои злодеяния (убийства, обман, топтание лиц) и тут же:

«Я также должен извиниться перед мистером Аттерсоном за то, что не вернул ему зонтик, взятый прошлым вторником».

Форма этикетного извинения врывается в материал грязной исповеди - и мы улыбаемся. Потому что это настолько по-человечески: великие грешники всегда помнят о мелочах.

Смех здесь - защитный механизм психики, которая не может вынести чистого ужаса. Форма (комическая деталь) позволяет переработать материал (убийство) в нечто терпимое. Если бы Джекил просто написал:

«Я убил»,

- мы бы отвернулись. А если:

«Я убил, но, знаете, этот человек сам напросился, к тому же он наступил мне на шляпу»,

- мы уже его понимаем, готовы его пожалеть и даже посмеяться над нелепостью, ну с кем не бывает?

Двойственность как художественный метод (а не клинический случай).

Посмотрим на двойственность как на принцип построения текста. Стивенсон удваивает всё, до чего может дотянуться:

Два входа в дом Джекила (парадный для дам, чёрный для Хайда).

Два завещания (первое - всё Хайду, второе - разобрать лабораторию).

Два ключа (один у слуги, другой Джекил носит на цепочке).

Два голоса в тексте: рациональный, медленный Аттерсона и истеричный, сбивчивый - в последней главе.

Два зелья (первое - красное, второе - оказалось бракованным, из-за чего превращения стали самопроизвольными). Вот где ирония: учёный не смог воспроизвести результат даже в пробирке.

С точки зрения психологии искусства, такое удвоение на всех уровнях - это не отражение раздвоения автора (хотя Стивенсон писал книгу в наркотическом бреду за три дня, а потом жена сожгла первый черновик - это отдельный цирк), а структурный приём, который заставляет читателя постоянно пересматривать свои оценки. Кто хороший? Аттерсон - скучный педант. Кто плохой? Хайд - но он весёлый. Кто несчастный? Джекил - но он сам виноват. И эта нестабильность оценок и есть эстетическое удовольствие.

Финал: Джекил пишет, что перестал понимать,

«кто из них двоих пишет эту исповедь».

И последняя фраза:

«Здесь я положу перо и закончу жизнь Джекила - если только Хайд не допишет за меня».

Он пародирует сам себя. Катарсис достигнут: мы поняли, что двойственность - это не болезнь, а способ написания книги.

Резюме.

Итак,

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

с точки зрения психологии искусства, это:

Материал:

«Человек - свинья, но свинья в цилиндре».

Обыденная мерзость, приправленная викторианским ханжеством.

1. Форма: Детектив, который разваливается на глазах, письма, которые врут, и исповедь, которая превращается в фарс.

2. Конфликт формы и материала: Адвокат пытается описать карлика-убийцу, но у него получается

«нечто, похожее на рассерженную мокрую обезьянку с припадками».

3. Приёмы отстранения: Мы видим превращение только через зеркало, а зеркало - это всегда чуть-чуть кривое, особенно в лаборатории, где пахнет серой.

4. Катарсис: Читатель рыдает от смеха, когда Джекил ищет свои штаны, забыв, что он теперь Хайд, а Хайд, как известно, предпочитает килты.

5. Снятие двойственности: В финале не остаётся ни Джекила, ни Хайда - остаётся рукопись. То есть искусство как единственное убежище для того, кто не смог ужиться сам с собой.

И последний вывод: если вы чувствуете в себе двойственность - не надо пить зелье из аптеки доктора Джекила.

Надо писать книгу.

И пусть у вашего Хайда тоже будут чернильные пятна на манжетах и привычка сквернословить в комментариях на АШ в письмах к епископу. Тогда, возможно, вы не умрёте в конвульсиях, а станете классиком.

Как Стивенсон.

А если не станете - ну что ж, мистер Хайд всегда допишет за вас.

Скорее всего, в рифму и с неприличным жестом.

  ПСИХОЛОГИЯ

Оценить запись

88 %
100 %
Категория

Категория записи указана верно?
Культура и Искусство

Тематики

Оцените качество выбора тематик

Содержание

Поделиться