М. Зощенко. Родился 9 августа 1894

«Возвращенная молодость».

(В списке обязательной литературы для студентов психологических факультетов.)

Одно появление этой небольшой повести в этом списке привело меня в лёгкое замешательство.

Когда я впервые взял в руки эту тонкую книжку, я уже был хорошо знаком с его творчеством и ожидал привычного мне Зощенко - едкого сатирика, высмеивающего коммунальные склоки и бюрократические нелепицы.

Но вместо этого получил нечто среднее между лекцией по психологии, душевным дневником и анекдотом про пожилого астронома. И знаете, это оказалось феноменально. Не ожидал... Как у Зощенко получилось скрестить не скрещиваемое, и почему эта книга до сих пор вызывает у читателей не то смех, не то лёгкую грусть, а чаще - и то и другое одновременно.

Зощенко сразу же вводит нас в курс дела:

«Это есть повесть о том, как один советский человек, обремененный годами, болезнями и меланхолией, захотел вернуть свою утраченную молодость».

И тут же добавляет с той самой зощенковской интонацией, которую невозможно спутать ни с чем:

«И что же? Он вернул ее простым, но все же удивительным способом. Человек вернул свою потерянную молодость! Факт, достойный оглашения в печати».

Но дальше неожиданно начинается необычное. Зощенко вдруг начинает извиняться. Причем извиняться не перед кем-нибудь, а перед врачами.

«Обиды и огорчения принесет, вероятно, нам эта книга. Ах, мы тревожимся в особенности за одну категорию людей, за группу лиц, так сказать, причастных к медицине».

И вот тут уже чувствуется, что нас ждет не просто повесть, а нечто совершенно иное. Он перечисляет:

«врачи, фельдшера, лекарские помощники, работники "скорой помощи", а также, ну, скажем, заведующие аптеками с ихними женами, родственниками, знакомыми и соседями».

И просит у них прощения заранее - за то, что он,

«работая в своем деле, мимоходом и, так сказать, как свинья, забрел в чужой огород, наследил, быть может, натоптал и, чего доброго, сожрал чужую брюкву».

Вот это уже чистой воды зощенковский юмор: он извиняется так, что сразу понятно - никаких извинений на самом деле не будет, а скорее всего будет весело.

Форма, которая дурит читательские ожидания.

Самое смешное в этой книге - её устройство. Зощенко сам признается:

«Наша повесть на этот раз мало похожа на обычные литературные вещицы. Она мало также похожа и на наши прежние художественные вещички, написанные наивной, грубоватой рукой в спехе нашей молодости и легкомыслия».

И действительно - он создает гибрид, который сам же и описывает:

«с одной стороны, это сочинение тоже можно будет назвать художественным. Тут будет и художественное описание картин нашей северной природы, описание бережков, ручейков и опушек леса. Тут будет интересный и даже занимательный сюжет».

Но потом, на одном дыхании, добавляет:

«А с другой стороны, наша книга - нечто совершенно иное. Это такое, что ли, научное сочинение, научный труд, изложенный, правда, простым, отчасти бестолковым бытовым языком».

Вот эта двоякость - основной фокус. Мы берем в руки книгу, предвкушая очередной сатирический рассказ, а получаем мутанта между академическим университетским учебником и анекдотом-байкой у костра.

Зощенко вежливо всех предупредил заранее:

«сначала у нас будет идти научное рассуждение с разными сносками, справками о том о сём, с разными комментариями и, может быть, даже диаграммами и статьями, окончательно разъясняющими суть дела. И уже только потом читатель, слегка утомлённый»

- и тут же делает многозначительную паузу, и ты уже понимаешь, что дальше нас ждет что-то непредсказуемое.

Голос автора, который, казалось бы, всё портит.

Зощенко не прячется за маской рассказчика - он говорит от первого лица, но с такой самоиронией, что ты постоянно колеблешься: он серьёзно или издевается? Он пишет:

«не без робости автор приступает к этому сочинению».

И ты веришь в эту робость ровно до тех пор, пока он не начинает перечислять всех врачей с их женами и соседями, которых он боится обидеть.

А потом он вдруг выдает:

«Нет, смерть никогда не страшила автора. Но вот увядание, дряхлость. Раздраженные нервы. Тусклый взгляд. И печальная морда. И набрякшее брюхо. И утомленные мускулы».

И вот здесь уже не до смеха - здесь узнаёшь себя. Или своего соседа. Или отца. Или кого угодно, кто старше тридцати пяти.

Главный персонаж - Василий Петрович Волосатов, пятидесятитрехлетний профессор астрономии. Зощенко с явным смакованием описывает его утро:

«И каждое утро, вставая, проклинал эту обязанность, бормоча ругательства и выражая свое недовольство. И, видимо, страдая душой и болея телом, он кряхтел, пыхтел, вздыхал и охал, напяливая на ноги башмаки».

Это уже не наука - это обыкновенное утро любого врача, узнаваемое до боли.

Профессор живет в Детском Селе,

«в местах довольно поэтических, красивых и даже восхитительных, вблизи бывшего царского парка». Но «сам профессор, попривыкнув, не обращал внимания на эту красоту и несколько даже удивлялся, когда ему об этом говорили».

И вот здесь Зощенко показывает главную проблему: не в том, что мир плох, а в том, что мы перестаем его замечать.

Зощенко даже иронизирует над выбором фамилии для героя:

«Конечно, можно бы потрудиться и придумать фамилию более красивую или более оригинальную, а не брать столь случайное, ничего не обозначающее наименование. Однако можно привыкнуть и к этой фамилии».

И тут же разгоняется:

«Такая, скажем, блестящая и сияющая, как фейерверк, фамилия Пушкин мало обозначает чего хорошего, если от нее немного отвлечься и если отойти от привычки к ней». И в итоге приходит к выводу: «Нет, нам сдается, эта фамилия Волосатов - фамилия правильная и подходящая».

В повести мы видим несколько противоречий. Одно из них Зощенко формулирует с убийственной точностью:

«Какая необычайная и жестокая насмешка - чувствовать себя больным и несчастным, не имея несчастий, и быть здоровым и радостным, потеряв так много».

Это разве не про нас? Мы умудряемся страдать, когда страдать вроде бы не от чего.

Вот еще блестящее замечание:

«Смысл жизни не в том, чтобы удовлетворять желания, а в том, чтобы их иметь».

Зощенко вставляет эту фразу как бы между делом, но она бьет прямо в цель. Мы все гонимся за удовлетворением желаний, а он говорит - стоп, может, дело в самом процессе желания?

А вот какое интересное замечание о скорости жизни:

«при слишком большой скорости организм может… потерпеть катастрофу, растратив запасные силы и не заметив этого».

Это уже про свой метод - про то, что молодость можно вернуть, если не бегать прыжками, не торопиться и не надрываться. Но кто ж в это верит, когда вокруг все бегут догоняя и обгоняя друг друга?

Что остаётся у нас в осадке?

Зощенко описывает состояние, которое, наверное, знакомо каждому:

«Вот пастух гонит стадо. Щелкает бичом. Солнце садится за лесом. Огород. Пугало машет руками. Птицы летают. Яблони стоят в белом цвету. Река течет. Скамейка под деревом. Мельница машет крыльями. Как! И на все это глядеть потухшим взором? Во всем видеть надоевшие, скучные и досадные картинки? Вот она, старость. Вот увядание. Вот презренные годы, которые костлявой рукой берут за горло».

И вот здесь Зощенко перестаёт быть сатириком и становится философом. Он не даёт ответа - он задаёт вопрос. И этот вопрос остается с тобой после того, как ты закрываешь книгу. Вроде бы он предлагает метод, вроде бы рассказывает историю профессора, который вернул молодость. Но ты понимаешь, что дело не в методе. Дело в том, чтобы научиться смотреть на мир не «потухшим взором».

А вот это как вам?:

"Малодушие и слабость воли не позволяют верить в свои силы, однако малодушие склонно верить в чужую силу - вот причины могущества "старцев", знахарей и "святых"".

Упс... И вот это уже, блин, совсем не смешно.

Это разве не про многих из нас, про нашу готовность искать спасение на стороне, вместо того чтобы поверить в себя?

После прочтения этой книги не будет чёткого ответа на вопрос «можно ли вернуть молодость?». Но у вас будет ощущение, что вы прожили несколько жизней: побывали и в лаборатории физиолога или психолога, и в шкуре влюблённого астронома, и на месте автора, который мучительно пытается изо всех сил убедить самого себя в собственной правоте.

Зощенко мастерски не даёт нам остановиться на каком-то одном выводе. Он заложил в текст несколько сомнений и оговорок, да так, что мы вынуждены вертеть книгу в руках, перечитывать абзацы, возвращаться к началу, перечитывать внимательно еще раз, спорить с автором мысленно.

И в этом - главный фокус: книга не столько сообщает нам что-то новое, сколько запускает в нас процесс. Мы начинаем рефлексировать о собственном возрасте, о своих вредных привычках, о том, не слишком ли мы серьёзно относимся к жизни.