Патриотизм обычно представляют как естественную любовь человека к родине — к месту рождения, языку, культуре, истории и людям, с которыми он себя отождествляет. Но у этого чувства есть и другая сторона. Оно не только переживается отдельным человеком, но и формируется общественными институтами, поддерживается государством и используется для решения вполне практических задач.

Одна из таких задач — мобилизация людей на жертву, в том числе на участие в войне. Государству необходимо убедить человека, которого оно не знает лично и которому ничего не обещает взамен, рисковать здоровьем и жизнью ради политического сообщества. На протяжении истории менялись способы решения этой задачи. Вместе с ними постепенно складывался и современный патриотизм.

Война как финансовая проблема

До появления массовых армий война оставалась относительно ограниченным предприятием. Феодал мог собрать вассалов, правитель — нанять отряд профессиональных воинов, а военная кампания обычно имела сезонный характер.

Однако развитие огнестрельного оружия изменило саму природу войны. Порох и артиллерия сделали старые замки уязвимыми, но породили новую систему укреплений — низких, толстых и рассчитанных на длительную оборону. Крепости стало невозможно быстро захватить штурмом, поэтому войны всё чаще превращались в затяжные осады.

Осада требовала огромных ресурсов:

• постоянного жалования для тысяч солдат;

• продовольствия и фуража;

• обозов и транспортировки;

• инженеров и специалистов;

• производства пороха и оружия;

• содержания гарнизонов.

Армии росли быстрее, чем налоговые системы, призванные их содержать. Профессиональный солдат служил до тех пор, пока ему платили. Если казна пустела, заканчивалась и его лояльность.

История наёмных армий показывает это особенно ясно. Неоплаченные солдаты не исчезали — они начинали искать компенсацию самостоятельно. Так возникали мятежи, грабежи и переходы на сторону противника. Испанская ярость в Антверпене в 1576 году была не столько проявлением внезапной жестокости, сколько следствием разрушенного денежного контракта.

Наёмник не скрывал природы своих отношений с государством. Он продавал военную службу за определённую цену. Пока цена выплачивалась, договор действовал. Когда выплаты прекращались, исчезало и основание для дальнейшей службы.

Для государства это стало принципиальным ограничением. Армию можно было увеличивать только вместе с военным бюджетом. Но войны становились всё масштабнее, а ресурсы казны имели предел.

Требовался человек, готовый сражаться не только за деньги.

От контракта к реквизиции

Решающий перелом произошёл во время Французской революции. 23 августа 1793 года Национальный конвент объявил массовый набор населения. Формулировка была показательной: все французы объявлялись находящимися в состоянии постоянной реквизиции до тех пор, пока враг не будет изгнан с территории республики.

Реквизиции подлежали не только молодые мужчины. Одни должны были идти на фронт, другие — производить оружие, снабжать армию, работать в госпиталях, шить одежду и готовить продовольствие. Старикам отводилась роль публично поддерживать боевой дух.

Это был уже не обычный призыв и не предложение заключить военный контракт. Население рассматривалось как ресурс государства.

Французская революция создала принципиально новую модель: государство получало огромную армию, не покупая каждого солдата по рыночной цене. Гражданину могли платить жалование, но основная мотивация выносилась за пределы бюджета. Наёмнику платили за риск, а гражданина убеждали, что он обязан рисковать уже потому, что принадлежит к определённому народу.

Так появилась массовая армия.

Её преимущество быстро стало очевидным. Государство, способное мобилизовать всё население, получало численный перевес над противником, продолжавшим опираться на небольшие профессиональные или наёмные формирования. В условиях международной конкуренции другим странам пришлось копировать французскую модель.

После поражения от Наполеона Пруссия провела военные реформы. Были отменены телесные наказания, офицерский корпус стал доступнее для выходцев из разных сословий, а через армию начали последовательно пропускать большое количество резервистов. Вскоре всеобщая воинская обязанность стала нормой для европейских держав.

Логика была простой:

Проигрывает тот, кто только нанимает. Выигрывает тот, кто способен мобилизовать общество.

Но массовая армия не могла существовать только на приказах. Человека нужно было убедить, что он отдаёт жизнь не за чужую власть, а за нечто высшее и принадлежащее ему самому.

Религия как новая валюта

После ослабления денежного контракта государство столкнулось с вопросом: чем оплачивать жертву, если денег недостаточно?

Религия предлагала особый вид вознаграждения — вечность. Вечное спасение нельзя было перекупить более высоким жалованием. Между земными деньгами и обещанием загробной жизни не существовало общего курса обмена.

Для верующего смерть могла быть не окончательным поражением, а исполнением высшего предназначения. Это превращало религиозную веру в мощный источник мобилизации.

Религиозный обет был прочнее денежного контракта, но зависел от другой стороны. Его силу удостоверяла церковь, духовный авторитет или институт, считавшийся посредником между человеком и Богом. Если эта санкция отзывалась, прежняя клятва могла потерять обязательную силу.

Средневековая история показывает, насколько важной была эта власть. Отлучение правителя от церкви могло освобождать его подданных от присяги. Таким образом, религиозная лояльность была сильнее экономического договора, но окончательно не принадлежала государю.

Рыцарские ордены продемонстрировали возможности этой модели в чистом виде. Их члены соединяли военную службу с религиозными обетами бедности, послушания и особого служения. Они могли происходить из разных стран, говорить на разных языках и всё же подчиняться одной наднациональной структуре.

Такая система была способна создавать исключительную готовность к жертве. Но у неё имелись ограничения.

Во-первых, религиозная лояльность была универсальной и плохо совпадала с государственными границами. Христианин мог сражаться против другого христианина, не имея убедительного ответа на вопрос, почему один правитель должен считаться своим, а другой — чужим.

История Четвёртого крестового похода показала эту проблему особенно наглядно. В 1204 году войско, собранное для освобождения Иерусалима, захватило и разграбило Константинополь — крупнейший христианский город своего времени.

Во-вторых, религиозную мобилизацию приходилось постоянно запускать заново. Проповедь, объявление угрозы и особый призыв могли вызвать мощный всплеск энтузиазма, но после завершения похода энергия постепенно угасала.

Государству нового времени требовалась не периодическая вспышка веры, а постоянная лояльность — ежедневно действующая система, способная поддерживать армию в мирное время, обучать резервистов и ежегодно пополнять войска.

От веры к нации

Религия всё же подготовила важную форму для будущего национализма. Особенно полезным оказался не универсальный образ христианства, обращённого ко всему человечеству, а образ особого народа, связанного с Богом и определённой землёй.

Ветхозаветная идея избранного народа позволяла соединить три элемента:

• общую территорию;

• коллективное происхождение;

• высшее предназначение.

Позднее различные политические сообщества стали описывать себя как «избранные народы», сравнивая свою историю с исходом, заветом и обещанной землёй.

Реформация ускорила переход от универсальной религиозной системы к территориальным и языковым общностям. Перевод Библии на немецкий, английский, чешский, польский и другие языки разрушал единство латинского мира. Печатный станок закреплял эти различия и помогал формировать пространства, совпадавшие с будущими национальными границами.

Реформация не создала национализм напрямую, но подготовила его культурную инфраструктуру. Священный текст начал звучать на местных языках, а религиозная принадлежность всё чаще связывалась с территорией и политической властью.

Постепенно прежняя формула «чья власть, того и вера» уступала место новой:

Чья власть, того и нация.

Государство переняло у религии важнейшие элементы, но изменило их содержание. Вместо Бога появились территория, народ и историческая память. Вместо церковной общины — национальное государство. Вместо обещания рая — символическое бессмертие внутри коллективной истории.

Как создают нацию

Юридически объявить население единой нацией было проще, чем действительно создать такое единство. После революции французское законодательство уже говорило о едином французском народе, но реальная страна оставалась разделённой местными языками, традициями и идентичностями.

Многие жители Франции XIX века плохо говорили по-французски или вовсе не пользовались им в повседневной жизни. Они воспринимали себя прежде всего как бретонцев, провансальцев, басков или жителей конкретной общины.

Национальное государство должно было превратить эти разрозненные группы в единое население. Для этого использовались учреждения, действующие постоянно и охватывающие всю территорию.

Школа

Школа давала общий язык, единый набор исторических сюжетов и представление о территории страны. Ребёнок узнавал карту государства, его границы, столицу, героев и трагедии.

История отечества постепенно приобретала черты священной истории:

• появлялись национальные герои;

• формировался пантеон мучеников;

• создавались символические даты;

• прошлое превращалось в общее наследие;

• поражения объяснялись как национальные раны.

Во Франции законы Жюля Ферри сделали начальное образование бесплатным, обязательным и светским. Школа позволяла государству ежедневно обращаться к будущему гражданину, не полагаясь исключительно на церковь или местные общины.

Армия

Армия продолжала работу школы, но уже через дисциплину и совместный опыт. Призывники из разных провинций жили в одной казарме, носили одинаковую форму, выполняли одни и те же команды и подчинялись единому распорядку.

Люди, которые прежде могли считать друг друга чужими, становились «своими» через строй, общий язык и коллективные испытания.

Карта

Карта превращала территорию в единый объект. Разрозненные земли становились узнаваемым силуэтом с чёткой границей. Ребёнок учился воспринимать страну как цельное пространство, а потерю части территории — как повреждение собственного тела.

Перепись

Перепись превращала принадлежность к нации в официальную категорию. Человек попадал в систему учёта и становился частью статистически определённого населения.

Национальность, гражданство, язык и происхождение превращались в графы, которые можно было подсчитать, распределить и использовать для управления.

Музей и памятники

Музей собирал в одно прошлое оружие, кости, рукописи и предметы быта. То, что прежде принадлежало разным эпохам и местностям, представлялось как единое национальное наследие.

В результате разные учреждения выполняли одну и ту же работу:

• перепись определяла состав нации;

• карта показывала её границы;

• школа объясняла её историю;

• армия создавала повседневное чувство единства;

• музей снабжал её прошлым и реликвиями.

Любовь к родине не обязательно становилась от этого ложной. Но она становилась организованной, стандартизированной и пригодной для массовой мобилизации.

Производство чувства

Важно различать древнюю любовь к своему и современный национальный патриотизм. Люди всегда были привязаны к родному городу, деревне, общине, религии или земле. Горожанин мог защищать стены своего города, а член общины — рисковать жизнью ради соседей.

Новизна национального государства состояла не в изобретении самой привязанности, а в переводе её на промышленный масштаб.

Местная идентичность возникала естественно и отличалась от места к месту. Национальная идентичность должна была:

• охватывать огромную территорию;

• объединять миллионы незнакомых людей;

• использовать единый набор символов;

• воспроизводиться от поколения к поколению;

• поддерживать готовность к жертве.

Именно поэтому патриотизм нельзя рассматривать только как личное чувство. Человек действительно может искренне любить свою страну, язык и культуру. Но язык этой любви, её символы и границы во многом задаются заранее — через семью, школу, армию, праздники, памятники, средства массовой информации и государственные ритуалы.

Национальная принадлежность начинает восприниматься не как договор, а как происхождение. Человек получает её раньше, чем научится осознанно выбирать. Он не подписывает соглашение о принадлежности к нации, потому что оказывается внутри неё ещё до появления способности вести переговоры.

В этом заключается особая прочность национального патриотизма. Денежный контракт можно расторгнуть, религиозный обет можно пересмотреть, а национальную принадлежность человек часто воспринимает как часть собственной личности.

Могила неизвестного солдата

Одним из самых сильных символов национальной жертвы стала могила неизвестного солдата.

В 1920 году в Лондоне и Париже были похоронены солдаты, чьи личности невозможно было установить. Отсутствие имени в данном случае стало не недостатком, а условием работы символа.

В обычной могиле имя сохраняет индивидуальность погибшего. В могиле неизвестного солдата, напротив, конкретная биография исчезает. На её место может встать любой погибший гражданин.

Неизвестный солдат — это:

• каждый человек, отдавший жизнь за страну;

• символ коллективной жертвы;

• образ долга перед погибшими;

• знак того, что индивидуальная смерть продолжается в жизни нации.

Такое символическое бессмертие напоминает религиозную модель. Человек умирает, но его смерть получает смысл внутри более крупного сообщества, которое обещает сохранить память о нём.

Вечный огонь усиливает этот эффект. Религиозная вспышка превращается в постоянное национальное присутствие. Памятник не просто напоминает о прошлом — он предъявляет прошлое настоящему, формируя долг перед следующими поколениями.

В этом заключается двойственность символа. Он действительно позволяет обществу скорбеть и сохранять память. Но одновременно превращает смерть в воспроизводимый образец жертвы, который может быть предъявлен новым поколениям.

Внутренний голос власти

На первых этапах государству приходилось открыто требовать от человека денег, службы или участия в войне. Позже необходимость в прямом приказе уменьшилась.

Язык, карта, школьная история, национальные праздники и представление о долге усваиваются ещё до того, как человек начинает критически анализировать их происхождение. Внешнее требование постепенно превращается во внутреннее убеждение.

Человек начинает воспринимать обязанность как собственное решение:

«Я должен защищать своих».

«Я не могу бросить родину».

«Отказ означает предательство».

«Моя личная жизнь вторична по сравнению с судьбой страны».

Именно тогда власть становится наименее заметной. Ей уже не нужно каждый раз объяснять, почему человек обязан подчиниться. Условия подчинения превращаются в часть личности.

Это не означает, что каждое патриотическое чувство является искусственным или навязанным. Чувства реальны. Но их реальность не отменяет вопроса о том, кто сформировал их язык, какие поступки они оправдывают и кому они дают возможность требовать жертву.

Заключение

История патриотизма может быть представлена как последовательная замена одной формы обязательства другой.

Сначала существовал денежный контракт. Наёмник соглашался служить за плату, а государство получало право требовать от него риск. Но такой договор был расторжимым: закончились деньги — закончилась служба.

Затем появился религиозный обет. Он позволял обещать не деньги, а вечность. Такая мотивация была сильнее рынка, но зависела от сакральной инстанции и плохо совпадала с политическими границами.

Наконец возникло национальное государство. Оно соединило обязательство, территорию и повседневное воспроизводство. Свидетельство о рождении стало символическим договором, подписанным за человека ещё до того, как он получил возможность выбрать.

Современный патриотизм поэтому нельзя свести ни к искренней любви, ни к циничной манипуляции. Он состоит из обоих измерений. Это может быть личная привязанность к языку, культуре, людям и месту, которое человек считает своим. Но одновременно это общественный механизм, созданный для того, чтобы объединять незнакомых людей, направлять их поведение и в критический момент требовать от них жертвы.

Поэтому вопрос стоит не только так: любят ли люди свою родину?

Не менее важны другие вопросы:

• Кто определяет, что именно называется родиной?

• Кто устанавливает границы между своими и чужими?

• Какие институты формируют это чувство?

• Какая жертва считается обязательной?

• Кто получает выгоду от готовности человека жертвовать собой?

• И почему цена приказа так часто перекладывается на тех, кто этот приказ исполняет?

Государству патриотизм позволяет мобилизовать людей и снижать стоимость войны. Человеку он может дать чувство принадлежности, смысл и связь с другими. Но в крайних обстоятельствах та же система способна потребовать от него всё — здоровье, свободу и жизнь.

Так устроена анатомия патриотизма: в нём одновременно соединяются память и власть, любовь и долг, личная идентичность и политическая мобилизация. Именно поэтому его недостаточно либо прославлять, либо отвергать. Его необходимо разбирать — особенно в тот момент, когда от человека снова требуют доказать любовь собственной жизнью.