Шепотом, глубокой ночью:
- А разве тебе не страшно, когда ветер вот так стучит в окна?
- Нет. Потому что один ветер всегда понимает другой. Они не могут друг без друга, понимаешь? Мы просто играем. Отворяй.

Женщина-​огонь.

Она приходит не как гостья, а как бедствие. Ее волосы пахнут озоном и горячей медью. Первые дни ты задыхаешься от восторга, потому что в ее присутствии даже стены плавятся. Она не говорит - она шипит, когда недовольна, и трещит, как сухой валежник в камине, когда смеется.

Она безжалостна не со зла, а по природе. С ней нельзя пить чай - он выкипает. Нельзя спать - простыни тлеют. Нельзя спорить - сгоришь заживо. Вы танцуете так, что у соседей плавятся пробки, и это называется любовью. А потом она находит новую цель - яркую, легковоспламеняющуюся. И уходит, не оглядываясь, потому что пепел ей неинтересен.

Ты остаешься сидеть на пепелище собственной квартиры. Несколько недель у тебя во рту привкус гари. Ты не можешь целовать других - они кажутся тебе сырыми. Ты долго будешь проверять замки и бояться спичек. Но самое страшное - ты начинаешь скучать по ее теплу, по тому, как она сжигала твои старые слабости дотла, оставляя только голый, обугленный, настоящий стержень.

Женщина-​вода.

Ты думаешь, что после огня тебе нужна тишина. Ты ошибаешься.

Она не ломится в дверь, она просачивается через щели. Ее голос - это ручей, который ты сначала не замечаешь, а потом не можешь заткнуть. Она меняет форму каждый день: сегодня она - лужа у твоего порога, в которой отражается серое небо; завтра - цунами, сносящее твою дурацкую уверенность в завтрашнем дне.

Самое коварное в ней - неуловимость. Ты пытаешься схватить ее за талию - она выскальзывает. Ты пытаешься запомнить ее лицо - оно расплывается, как акварель под дождем. Она есть везде: в запотевшем стакане, в сантехнике, которая внезапно течет, в твоих слезах, которые ты, конечно, не проливаешь (вру, проливаешь).

После ее ухода ты не чувствуешь боли - ты чувствуешь пустоту. Невесомость. Ты начинаешь пить, потому что алкоголь - это единственная жидкость, которая может притвориться ею. Ты смешиваешь виски с тоником, коньяк с колой, водку с отчаянием. Ты не пьянеешь - душа, которую она унесла с собой, не тонет. Она просто барахтается где-​то на дне, и ты слышишь, как ее смех журчит сквозь бутылочное горлышко.

Женщина-​земля.

К ней приходят не от хорошей жизни. К ней приходят, когда все игры кончились.

Она пахнет хлебом, мятой и чуть-​чуть подвалом. Она неяркая, как рассвет в ноябре. С ней безопасно. Ты можешь орать на нее - она примет, как почва принимает ливень. Ты можешь молчать неделями - ей не нужны твои слова, она считывает вибрации прямо через подошвы твоих ног.

Секс с ней похож на пахоту. Медленно, тяжело, глубоко. Никаких фейерверков, только влажная усталость и чувство, что ты наконец-​то укоренился. Ты думаешь, что это счастье - не бояться потерять. Она впускает тебя в свое поле, и ты растешь. Растешь, пока не понимаешь, что корни - это та же клетка, только уютная.

Она будет рядом, когда ты состаришься. Она перевяжет твои раны землей и скажет: «Заживет». И оно заживет - грубо, с рубцами. Ты оставишь свой последний вдох на ее теплых ладонях, и она зароет тебя в себя. Не по злобе. Просто таков порядок. Твое тело, твоя воля, твоя память - всё станет ее удобрением.

...

Ты лежишь на холодном кафеле в ванной, перебирая в голове этих троих. Огонь, вода, земля. Каждая оставила шрам. Ты ворочаешься, пытаясь найти позу, в которой сердце болит меньше. И вдруг замечаешь, что дышишь в такт ветру за окном.

Ты выходишь на балкон в три часа ночи. Подставляешь лицо. Ветер треплет волосы, сушит слезы, забирает запах чужого табака и чужого постельного белья. И ты понимаешь: ты сам стал ветром.

Ты пронизывающий и злой - когда кто-​то пытается надеть на тебя ошейник. Ты едва уловимый - когда скучаешь. Ты не нуждаешься в жаре Огня - ты сам сбиваешь пламя. Ты не боишься утонуть в Воде - ты разгоняешь тучи. Ты не просишь приюта у Земли - потому что ветру не нужен дом.

Но ветер не выдерживает одиночества. Он злится, перерастая в ураган. Он срывает крыши, выворачивает деревья, мечется в четырех стенах, не зная, куда деть эту бесконечную свободу.

И вот тогда - когда ты уже смирился, что будешь вечно носиться по пустым переулкам - ты сталкиваешься с ней.

Женщина-​воздух.

Ты узнаешь ее не по лицу. Ты узнаешь ее по штилю, который наступает за ее спиной. Она пахнет грозой и свежей простыней. Она не врывается и не ускользает - она просто есть. Рядом.

С ней не нужно говорить. Вы понимаете друг друга по движению ветвей за окном. Она знает, когда тебе нужен шторм, а когда просто легкий бриз. Вы можете молчать целый день, но при этом вести бесконечный диалог - потому что один ветер всегда понимает другой.

Глядя в ее зрачки, ты видишь свое искаженное нежностью лицо - и оно тебе не противно. Тебе становится бесконечно страшно от того, как сильно можно раствориться в другом человеке, не потеряв себя. И бесконечно весело от того, что это оказалось возможным.

Но поздно бояться. Поздно возвращаться к Огню, Воде или Земле. Ты уже летишь по ее воле. Ты думал, что встретил отражение, но ошибся. Она - это не зеркало. Она - это бриз, который слегка подталкивает тебя в спину, сворачивая туда, куда ты не планировал.

Ты думал, что стал Ветром. Но Ветер бывает попутным. И теперь ты навсегда движешься туда, куда дует она. И странное дело - тебе это нравится.

Шепотом, глубокой ночью:

- А разве тебе не страшно, когда ветер вот так стучит в окна?
- Нет. Потому что один ветер всегда понимает другой. Они не могут друг без друга, понимаешь? Отворяй.

Женщина-​огонь.

Она появляется без звонка. Просто в какой-​то вечер ты открываешь дверь, а там - жар. Не воздух, а именно жар, как из пекарни или из кузницы. Ее волосы пахнут озоном и горячей медью - такой запах бывает после прямого удара молнии. На ней красное платье, но тебе кажется, что оно сейчас вспыхнет. Она не извиняется за вторжение. Она говорит: «У тебя темно, я исправлю».

Первые три дня - эйфория. Вы жжете свечи не потому, что романтично, а потому что обычный свет кажется ей слишком пресным. Она готовит яичницу так, что масло дымится на всю квартиру, и ты не злишься - ты вдыхаешь этот дым как наркотик. Она включает музыку на полную, соседи стучат по батареям, она смеется - трескуча, громко, с хрипотцой. Ты замечаешь, что листья у комнатного фикуса скрутились. Ты не придаешь значения.

Секс с ней - это катастрофа. Простыни прогорают мелкими дырочками (потом ты будешь находить их неделями). На подушке остается странный нагар. Ты чувствуешь себя зажаренным стейком - со всех сторон, равномерно, до хрустящей корочки, но внутри - сырым. Она кусается. Ты кусаешься. Вы оставляете друг на друге следы, которые проходят только через месяц.

Она не любит тишину. Если ты молчишь больше минуты, она начинает нервно ходить по комнате, и ее каблуки выбивают искры из паркета. Она говорит: «Ты слишком медленный». Ты думаешь, что это про разговор. Нет, это про жизнь.

Расставание происходит внезапно. Как пожар, который кончился, потому что кончился кислород. Она собирает свои вещи за три минуты - только документы и зажигалку. На пороге она оборачивается и говорит: «Мне жаль, но ты уже не горишь». И уходит. Дверь не хлопает - дверь скрипит, потому что петли расплавились.

Ты остаешься в квартире, где все покрыто слоем копоти. Ты пытаешься открыть окно - ручка обжигает пальцы. Три дня ты ешь холодные консервы, потому что боишься включить плиту. По ночам тебе снятся угли. Ты ловишь себя на том, что принюхиваешься к собственным ладоням - пахнет гарью. И это единственное, что от нее осталось.

Через месяц ты встречаешь рыжую девушку в метро, и у тебя начинает дергаться глаз. Ты понимаешь: ты не просто боишься огня. Ты скучаешь по нему. По тому, как она сжигала твою осторожность дотла, оставляя только голый, обугленный нерв. Ты пытаешься повторить это с другими - разводишь на кухне спички, смотришь на пламя. Не то. Ты кладешь руку на горячую батарею и держишь, пока не чувствуешь боль. Это ближе, но все равно не то.

Самое страшное открытие: Огонь сделал тебя несгораемым. Теперь ты можешь пить кипяток, курить, не вынимая сигарету изо рта, стоять под палящим солнцем часами. Но внутри тебя образовалась пустота, которая раньше была занята страхом. И эту пустоту надо чем-​то заполнять.

Женщина-​вода.

Ты думаешь: после Огня мне нужна тишина. Ты ошибаешься.

Она приходит под видом соседки, которая просит соль. Ты отдаешь соль и забываешь о ней. Но на следующий день в подъезде течет труба, и ты вызываешь сантехника. Приходит она. В синей робе, с разводным ключом, мокрая челка прилипла ко лбу. Ты говоришь: «Вы?» Она улыбается: «Я много чего умею». И это правда.

Сначала ты не замечаешь, как она вползает в твою жизнь. Она меняет прокладки в кранах, моет окна, когда тебя нет дома, оставляет на подоконнике банку с дождевой водой «для цветов». Ты не знаешь, что у тебя завелась вода. Ты просто начинаешь чаще пить. Просыпаешься по ночам от жажды. Идешь на кухню, а она уже там - сидит босиком на холодном кафеле, пьет томатный сок и смотрит в стену.

- Не спится? - спрашиваешь ты.
- Я вообще не сплю, - отвечает она. - Я дышу.

Ее смех - это журчание. Не ручейка - нет. Это смех воды, которая застаивается в трубах и вдруг находит выход. Ты не можешь понять, красива она или нет. Ее лицо меняется при каждом освещении: при лампе она похожа на юную девушку, при дневном свете - на уставшую женщину за сорок. В темноте у нее нет лица - только контур и звук дыхания.

Секс с ней - это попытка удержать текучесть. Ты просыпаешься мокрым. Ты никогда не знаешь, спала ли она с тобой на самом деле или тебе приснилось. На простынях остаются влажные пятна в форме ее тела, и ты обводишь их пальцем, как контур убийства.

Она постоянно ускользает. Ты зовешь ее на завтрак - она уже ушла. Ты оставляешь записку - она отвечает на полях, но чернила расплываются. Ты пытаешься сфотографировать ее - на всех снимках получается белое размытое пятно. Даже зеркала запотевают, когда она проходит мимо.

Расставание невозможно заметить. Оно происходит исподволь. Ты просто однажды понимаешь, что уже три дня не слышал, как журчит смех. Проверяешь ванную - пусто. Смотришь под кровать - сухо. Открываешь кран - вода течет обычная, безвкусная. Ее нет.

После нее ты начинаешь пить. Сначала воду - литрами, по ночам, стоя у холодильника. Потом сок. Потом компот. Потом, когда жидкость перестает утолять жажду, ты переходишь на алкоголь. Виски, коньяк, водка - ты замешиваешь их в адский коктейль в надежде, что хотя бы градусы создадут иллюзию присутствия. Ты пьешь до дрожи в коленях, но не пьянеешь. Потому что душу она забрала с собой - а жажду нельзя утолить, ее можно только утопить. Не выходит.

Ты начинаешь замечать воду везде. В каплях на стекле видишь ее лицо. В лужах после дождя пытаешься разглядеть отражение. Стоишь под душем часами, пока кожа не начинает сморщиваться - тебе кажется, что если промокнуть достаточно сильно, она вернется. Не возвращается.

Через полгода ты переезжаешь в другой район. В новом доме нет протекающих труб, и это ужасно - потому что не с кем больше делить эту холодную, вечно мокрую тоску.

Женщина-​земля.

Ты приходишь к ней умирать. Не в переносном смысле.

Ей за сорок, но это неважно. У нее на подоконнике герань и мята. В холодильнике всегда есть борщ, который она греет не в микроволновке, а на плите - долго, почти час, на медленном огне. Она говорит низким голосом, и в этом голосе столько плотности, что слова можно трогать руками.

Сначала ты злишься на ее неторопливость. Ты привык к Огню - мгновенному, вспышечному. К Воде - ускользающей, неуловимой. А она… она закапывает картошку на даче. Она перебирает крупу, вылавливая камешки. Она гладит белье, и это занимает у нее три часа, потому что каждая складка должна быть выправлена.

- Ты могла бы купить утюг с паром, - говоришь ты.
- Могла бы, - отвечает она. - Но мне нравится чувствовать ткань.

Она не любит суету. Когда ты мечешься по комнате, она просто сидит в кресле и смотрит. Через минуту ты перестаешь метаться - потому что под этим взглядом любое движение кажется лишним. Она не давит. Она просто есть. Как грунт под ногами.

Секс с ней случается редко и всегда по ее инициативе. Он тяжелый, медленный, до хруста в суставах. Она не стонет - она вздыхает, как вздыхает земля после долгой засухи. Потом вы лежите на простыне, покрытой земляничными пятнами (она любит есть клубнику в постели), и она водит пальцем по твоей спине, рисуя меридианы.

- Ты глубокий, - говорит она. - Как корень. Но слишком тонкий. Укрепляйся.

Ты не понимаешь, о чем она, но киваешь. С ней легко соглашаться. С ней трудно спорить - у тебя нет аргументов против ее спокойствия.

Она не уходит. Вот главная ловушка. Огонь и Вода исчезают - это больно, но предсказуемо. Земля остается. Месяцами, годами. Она засыпает рядом, и ты слышишь ее дыхание - тяжелое, чуть со свистом, как ветер в шахте. Она вытирает тебе слезы, когда ты плачешь во сне (ты уверен, что не плачешь, но утром подушка мокрая). Она ругается с твоими друзьями, которые считают тебя неудачником - она говорит: «Оставьте его, он еще не созрел».

Ты начинаешь меняться. Ты перестаешь бегать по ночам. Ты покупаешь домашние тапки. Ты привыкаешь к запаху борща и герани. Ты замечаешь, что уже год не смотрел на других женщин. Ты думаешь: это счастье.

Но счастье пахнет подвалом. Однажды ты просыпаешься и понимаешь: ты не можешь уйти. Не потому, что любишь. А потому, что прирос. Твои ноги больше не слушаются - они ищут ее тепло. Твоя воля размякла, как глина. Ты пытаешься вспомнить, чего хотел сам - и не можешь. Все желания, которые у тебя были, стали ее желаниями.

Ты остаешься. Добровольно-​принудительно. Ты стареешь. Ты болеешь. Ты умираешь - тихо, в субботу утром, когда она ушла за хлебом. Твой последний вдох падает на ее подушку, пропитанную мятой. Она возвращается, видит тебя и не плачет. Она закрывает тебе глаза и говорит:

- Отдохни. Земля тебя примет.

Она зарывает тебя на том самом участке, где росла картошка. И продолжает жить. Ты становишься частью ее. Удобрением. Историей, которую она пересказывает соседкам в понедельник:

- Был у меня один. Тихой. Кормила его четыре года. А он взял и умер.

Она пьет чай с мятой, и ты - в виде гумуса - поднимаешься с паром к ее ноздрям. Ты в ней. Навсегда.

Ты становишься ветром.

Проходит десять лет. Или двадцать. Или время останавливается.

Ты выжил после Огня - шрамы на сердце спеклись в твердую корку. Ты перепил Воду - теперь твоя душа висит где-​то между горлом и желудком, сухая, как осенний лист. Ты похоронен Землей - но восстал. Восстал потому, что земляные могилы для ветра - не преграда.

Ты живешь один. У тебя однокомнатная квартира на девятом этаже, окна выходят на пустырь. Ты перестал набирать номер Огня (она давно сменила телефон). Ты перестал заглядываться на блондинок с мокрыми волосами. Ты перестал покупать мяту.

По ночам ты не спишь - сидишь на подоконнике, куришь, смотришь, как ветер гоняет пыль по асфальту. И замечаешь странную вещь: ветер слушается тебя. Если ты хочешь, чтобы он стих - он стихает. Если ты зол - он срывает козырек подъезда. Ты думаешь, что это совпадение. Проверяешь. Нет, не совпадение.

Ты сам становишься ветром.

Ты выходишь на балкон в три часа ночи - босиком, в одной футболке. Подставляешь лицо. Чувствуешь, как воздух проходит сквозь тебя, а не вокруг. Твоя кожа становится проницаемой. Ты больше не вздрагиваешь от холода - холод теперь внутри тебя, и он твой. Ты не боишься темноты - ты сам тьму разгоняешь.

Ветер бывает разным. Ты сегодня - пронизывающий и злой. А завтра будешь едва уловимым и нежным, потому что увидишь во дворе девочку, которая учится кататься на велосипеде. Ты поможешь ей - подуешь в спину. Она не заметит. Ты улыбнешься.

Ты думаешь: «Мне не нужен никто. Даже я сам себе не нужен». И это правда. Ты стал свободой. А свобода - она одинока. Ветер не просит приюта у Земли, не ищет утешения у Воды, не греется у Огня. Потому что он сам - и то, и другое, и третье, но в другой форме.

Но проходит время. Ты замечаешь, что внутри тебя образовалась тяга. Не к людям - нет. К движению. Ветру нужно куда-​то дуть. Если ветер застывает, он перестает быть ветром. Он становится просто давлением. Тошнотворным, тягучим, бесполезным.

Ты мечешься. Месяцами. Годами. Ты срываешь крыши в соседних районах, выворачиваешь вековые тополя, гоняешь тучи так, что начинаются наводнения. Но внутри все равно пусто. Ты ищешь другого ветра. Ты не знаешь этого, но ищешь.

Женщина-​воздух.

Вы встречаетесь на крыше.

Да, именно так глупо и по-​киношному. Ты залетел туда, чтобы рассмотреть звезды (ветер любит высоту). А она уже сидит на парапете - ноги свисают вниз, на ней белое платье, и оно не развевается, хотя дует. Потому что она сама - ветер. И ей не нужно развеваться, чтобы казаться.

Она не оборачивается, но говорит:

- Давно ты тут летаешь? Мешаешь.

Голос у нее сухой и легкий, как шелест страниц. Ты хочешь ответить грубо - ты привык к грубости. Но вместо этого говоришь:

- Давно. А ты?

- Всегда.

Она поворачивается. И ты видишь… себя. Не лицом - нет. В ее глазах (светло-​серых, почти прозрачных) ты видишь свое отражение. Но не то, которое в зеркале. А то, каким ты мог бы быть, если бы не Огонь, Вода и Земля. Без шрамов, без сожалений, без этой вечной усталости. Ты видишь ветер, который нашел свой берег. Или не берег - встречный поток.

Она не спрашивает, как тебя зовут. Она знает. Она берет тебя за руку - и ты чувствуешь не тепло и не холод. Ты чувствуешь давление. Разницу давлений. Воздух перетекает из тебя в нее, из нее в тебя - и это называется разговором. Вы не открываете ртов, а уже знаете всё: про Огонь, который она тоже пережила (но не сгорела), про Воду, которая пыталась ее утопить (не вышло), про Землю, которая звала ее в свои объятия (она улетела).

- Как ты выжила? - спрашиваешь ты.
- Я не выживала, - отвечает она. - Я просто продолжала дуть.

Вы сидите на крыше до рассвета. Ветер стихает - не потому, что устал, а потому что двум ветрам не нужно бороться. Они могут просто быть рядом. Это называется штиль, но штиль не значит безветрие. Это значит равновесие.

Она не переезжает к тебе. Она не просит ключей. Иногда ты приходишь на крышу и ждешь. Она появляется из ниоткуда - из сквозняка, из распахнутой форточки, из внезапного порыва, который сдувает бумаги со стола. Иногда она не приходит неделями. И ты не злишься - потому что понимаешь: ветер не может принадлежать месту. Он может только совпадать по направлению.

Но когда она рядом - ты чувствуешь покой. Странный, дикий покой. Как в центре урагана. Ты смотришь на нее, и впервые за много лет тебе не страшно. Не страшно, что она уйдет (она уйдет, но вернется). Не страшно, что ты потеряешь себя (вы потеряете друг друга и найдете снова, и это будет не больно, а естественно, как смена сезонов). Не страшно даже умереть - потому что ветер не умирает. Он меняет направление.

Ты думаешь, что наконец-​то нашел отражение. Ты ошибаешься. Она не отражение. Она - направление. Она - та сила, которая определяет, куда ты будешь дуть завтра. Ты - свободный ветер, но она - его русло. Не берега, нет. Просто разница температур.

Ты ловишь себя на мысли, что твоя жизнь давно движется по ее воле. Что твои маршруты, твои настроения, даже твои сны - все подчинено ее присутствию или отсутствию. И тебе должно быть страшно. Ты должен бороться. Ты - ветер, черт возьми, ты не можешь быть ведомым.

Но ты не борешься. Потому что впервые за долгое время тебе не нужно быть главным. Тебе нужно просто совпадать.

Она шепчет глубокой ночью:

- А разве тебе не страшно, когда я стучу в окна?

Ты улыбаешься. В темноте ты чувствуешь ее улыбку в ответ - как слабое изменение давления.

- Нет, - говоришь ты. - Потому что один ветер всегда понимает другой.

- И что им делать?

- Жить. Дышать. Иногда - срывать крыши. И никогда не спрашивать, надолго ли.

Она смеется - сухо, легко, как листва под ногами. И ты смеешься вместе с ней. В вашем смехе нет ничего человеческого. Это просто воздух, который нашел свой идеальный резонанс.

За окном - тишина. Но ты знаешь, что это затишье перед бурей. Или после бури. Или сама буря. Какая разница?

Главное, что теперь вы - двое. И ветер никогда не бывает один.

"Увижу ли я тебя в поезде до центра?" ( Том Вейтс на русском)