С тебя собирают дань каждый божий день, ты сам несёшь её в чужой карман да ещё и благодаришь за услугу, а вор при этом невидим — на чеке пусто, в законе тишина, но в цене каждого куска хлеба, в каждой платёжке за свет и жильё уже сидит его доля. Зовётся эта доля ссудным процентом, и вот именно здесь, на четвёртом экономическом приоритете обобщённых средств управления, и устроился тот распорядитель, которого спор «Союз или Империя» так старательно уводил из-под твоего взгляда. Начнём с вопроса, ответ на который переворачивает всю картину: деньги есть самый общий носитель экономической информации, и в своём историческом развитии они шаг за шагом сбрасывали с себя всякую иную полезность — сперва ракушки да скот, потом золото, потом долговые расписки, — пока не превратились в то, чем они и являются сегодня в чистом виде: в кодовую группу в банковском компьютере, в запись на карте, в число на счёте. Раз деньги суть информация, то и хозяйство есть управляемый информацией процесс, а значит тот, кто задаёт правила этой информационной системы — кто печатает знаки, кто назначает за них процент, кто решает, сколько их и куда они текут, — управляет всем хозяйством разом, ни разу не подойдя ни к одному станку. Отсюда и начинается разговор о четвёртом приоритете, и держи в уме одну опорную мысль: кредитно-финансовая система есть обобщённое средство самоуправления общества, инструмент в руках самого народа; объективной же стихией, к капризам которой положено смиренно приноравливаться, она лишь прикидывается; и стоит государству выпустить этот инструмент из рук — им тут же завладевает кто-то другой и правит уже в свою пользу.

А запутано здесь всё, как и в прошлый раз, и запутано с умыслом, ибо покуда ты валишь в один комок несколько разных вещей — деньги и богатство, процент и «плату за деньги», инфляцию и стихию, — тобой правят на уровне самого языка. Разведём их по одному. Деньги и богатство суть вещи разные: богатство — это хлеб в закромах, станок в цеху, киловатт-час в проводе, а деньги — только билет, дающий право это богатство получить; билетов можно напечатать хоть вагон, но хлеба от того не прибудет, и всякий, кто путает число на счёте с настоящим достатком, уже наполовину обманут. Дальше — процент. Тебе внушили, будто это «естественная плата за пользование деньгами», такая же законная, как плата за наём избы, — и вот тут-то и защёлкивается ловушка, потому что наём избы возвращает хозяину его же избу, а процент возвращает заимодавцу больше, чем он дал, из ниоткуда, и это «больше» кто-то обязан произвести и отдать, сам оставшись ни с чем. И наконец инфляция, вечный рост цен, который тебе подают как погоду, как смену времён года, на которую грех роптать. Приглядись: ты год за годом видишь, как дорожает всё вокруг, а тебе с высоких трибун бодро докладывают, что с инфляцией доблестно борются, — и борьбе этой нет конца, потому что источник её вшит в саму систему, о чём речь впереди.

Теперь о первой большой лжи, на которой держится вся либеральная экономика, — о сказке про «саморегуляцию рынка». Тебе внушают, будто рынок есть некое самонастраивающееся божество, невидимая рука, которая сама всё расставит по местам, стоит лишь государству убрать свою; и будто есть всего две дороги — «рыночная» да «плановая», враждебные насмерть, и выбрать положено между ними. Здесь спрятана та же подмена, что и в споре о вывесках. План по своему существу — это цели хозяйствования и сценарий их достижения, а рыночный механизм саморегуляции продуктообмена — всего лишь одно из средств, которыми план проводят в жизнь; они лежат на разных полках и спорить между собой в принципе неспособны, как неспособны спорить чертёж дома и мастерок каменщика. Задача управленчески зрячего общества в том, чтобы вести рыночный механизм на плановой основе, впрягая частную инициативу в общий вектор целей. Беда либерального экономиста в том, что смотрит он на хозяйство с финансово-счётной колокольни — видит одни столбцы денег и слеп к самому телу экономики, к тому, что и по каким технологиям на какой энергии в стране производится; организационно-технологического существа дела он не различает вовсе. А то «божество», которому он велит тебе довериться, при ближайшем рассмотрении оказывается вполне земным устройством: наивысший ярус западной макроэкономики занимает банковская корпорация — та самая, которую учебник стыдливо подменяет вольным предпринимателем, — и работает она как простой автомат, запрограммированный на одно: на взимание ссудного процента.

Разберём этот автомат по винтикам, ибо в нём вся суть. Ссудный процент по кредиту однонаправленно перекачивает платёжеспособность из общества в корпорацию держателей процента, и делает это неумолимо. Вдумайся в устройство ловушки: пусть даже сидящие там люди совершенно бездарны в раздаче кредитов и вкладывают их в заведомо гиблые дела — им довольно просто поднять ставку, и главенство в финансах у них в кармане вне всякой связи с тем, растёт ли реальное производство и что оно творит с землёй и людьми. В этом и вся хитрость: прибыль торговца или заводчика всегда под риском, товар может сгинуть, покупатель отвернуться, — а ростовщический доход гарантирован заранее, это единственный стол в мире, за которым один игрок не может проиграть по правилам самой игры. Свои же ошибки они перекладывают на других, а сами уцелевают при любом дефиците, ибо способны заплатить монопольно высокую цену за что угодно. Процент бьёт по хозяйству двумя ударами сразу. Первый: в цену всякого товара приходится теперь закладывать возврат и самой ссуды, и набежавшего по ней долга, отчего номинальные цены обгоняют рост реального производства — вот тебе тот самый вшитый в систему вечный двигатель инфляции, с которым «доблестно борются» и никогда не поборют, покуда крутится процент. Второй: платёжеспособность общества необратимо утекает наверх, к держателям процента, у которых оттого вспухает монопольно высокая покупательная способность, а у самого народа её остаётся всё меньше, и в какой-то миг он уже бессилен выкупить даже то, что сам же и произвёл, — и производство начинает задыхаться от нехватки покупателя. Заметь тонкость, которую от тебя прячут: сам по себе кредит безвреден и даже полезен, это просто способ быстро подогнать платёжеспособный спрос под предложение товаров; всю отраву вносит именно процент, а беспроцентное кредитование давит на цены слабее, чем смена времён года.

А теперь смотри, кто держит должника за горло и куда его гонит. Подстёгиваемый кнутом процента, всякий взявший в долг уже боится оглянуться по сторонам и задуматься о последствиях — гнать он обязан одно: наибольшую норму прибыли на заёмный капитал, иначе процент его съест. Столетие за столетием так выращивается культура производства, губительная и для общества, и для биосферы, ведь на её вершине сидит распорядитель, которому вообще незачем помышлять о последствиях хозяйства, — банковский ярус свои убытки всегда переложит вниз. И так же, как отдельного человека, эта петля берёт за горло целые страны: подсади государство на внешний долг под процент — и вот уже его правительство пляшет под чужую дудку, отдаёт недра, режет своё же население ради выплат, теряет способность самому держать курс; долг под процент и есть тот инструмент, которым независимость страны тихо переводят в дань. Вот он, настоящий хозяин четвёртого приоритета, и он вполне безлик: за плакатным «жадным фабрикантом» и «буржуем» прячется сама надгосударственная финансовая власть, распоряжающаяся эмиссией и процентом поверх всех границ и вывесок.

И тут открывается, зачем миру был подсунут марксизм. Он с пеной у рта клеймит «капиталиста», «эксплуататора», «буржуя» — НО ссудный процент обходит стороной, аккуратно сливая твой гнев на исполнителя у станка и оставляя в тени настоящего распорядителя. Больше того: за самими словами «эксплуатация человека человеком» прячется совсем иное — монопольно высокая цена на управленческий труд, и высшая, самая наглая её форма как раз и есть процент за управление чужими деньгами; марксизм же старательно тычет тебе пальцем в цех, лишь бы ты не поднял глаз на банк. Так эта доктрина и служила той камуфляжной тряпкой, что прикрывала ростовщическую монополию, вешая всю вину на абстрактного «эксплуататора».

Но гнил марксизм ещё и изнутри, самой своей экономической сердцевиной, и это надо разобрать медленно, потому что здесь тебя держат за счёт одного мудрёного слова — «метрология». Вся политэкономия Маркса стоит на понятиях, которые в живом хозяйстве нечем измерить: «необходимый» и «прибавочный» продукт, «необходимое» и «прибавочное» рабочее время, венчающая их «прибавочная стоимость». Подойди к конвейеру или зайди на склад готовой продукции и попробуй провести черту, где кончается «необходимое» и начинается «прибавочное», — ни одни часы этой границы не покажут, ни одни весы её не взвесят, ибо в реальном производстве этих величин попросту нет. Взялись они из простой бухгалтерии: «прибавочная стоимость» — это всего лишь арифметическая разница между продажной ценой и себестоимостью, обычная строка в балансе, а «перенос стоимости» — это амортизация изношенного оборудования; Маркс выдернул из счетоводной книги пару условностей и раздул их до вселенского закона, отчего и сам «Капитал» получил своё имя по названию раздела бухгалтерского баланса — «уставный капитал» плюс «нераспределённая прибыль». Экономика, выстроенная на неизмеримых абстракциях, гарантированно заводит хозяйство в паралич, ведь на таких категориях невозможно вести реальный учёт, свести межотраслевой баланс и просчитать что-либо наперёд, — эта метрологическая несостоятельность и есть тот приговор, что вынес марксизму сам Сталин, потребовав откинуть взятые из «Капитала» понятия, ибо без них от политэкономии Маркса не остаётся ровным счётом ничего.

Копнём ещё глубже, к самому корню — к «трудовой теории стоимости», по которой величина стоимости товара будто бы задаётся количеством вложенного в него труда. Купчая на землю пишется за пять минут, а стоит целое состояние — уже одно это валит теорию, но суть тоньше. Как работники все люди разнятся между собой и в принципе несравнимы: задачу, которую один решит мимоходом за секунды, другой не осилит за всю жизнь, и чем больше в плоде труда вложено души, тем безнадёжнее любые попытки измерить его «человеко-часами». А вот как потребители люди вполне сопоставимы, ибо всех нас можно приложить к общему демографически обусловленному спектру потребностей, — и этот спектр марксизму просто неведом. Оттого «человеко-час» в меру хозяйства негоден: два разных человеко-часа неравны между собой. Зато киловатт-час равен всякому другому киловатт-часу как две капли воды, — и вот из этого равенства растёт единственно трезвая опора всей экономики, о которой либеральная «наука» помалкивает.

Опора эта такова: у всякого прейскуранта есть энергетическое основание. Цены на энергию задают уровень всех прочих цен, ведь каждый товар в межотраслевом балансе можно выразить через энергию, в него вложенную, — оттого высокие курсы валют «развитых» стран на поверку стоят на дешёвых энергоресурсах «неразвитых», которых эти же страны и обирают. Привяжи рубль к киловатт-часу, к энергетическому инварианту, — и получишь метрологически состоятельную меру, которую из воздуха надуть невозможно, в отличие от золота: в Испанию хлынуло награбленное в Америке золото, а цены за век выросли втрое, потому что золота стало больше, а хлеба да сукна на душу — столько же. И вот тебе подробность, от которой холодеет спина: держатели процента давно считают по энергии втихую, для себя, — в девятнадцатом веке добыча угля прирастала где-то на три процента в год, и ставки по кредиту стояли ровно на этом же уровне, то есть корпорация ростовщиков уже кредитовала мир по энергетическому стандарту, а всем прочим твердила про «золото» да «свободный рынок»; выходит, знание, которое от тебя прячут как несбыточное, они сами тихо применяют не первый век.

Дальше всё множество человеческих потребностей распадается надвое, и это различение — ключ ко всему. Есть спектр демографически обусловленный — потребности, которые не калечат ни человека, ни потомков, ни биосферу: еда, жильё, одежда, образование, лечение; он предсказуем на десятилетия вперёд по полу, возрасту и укладу семей, а значит под него можно заранее выстроить производство и гарантированно его насытить.
И есть спектр деградационно-паразитический — потребности, чьё удовлетворение неотвратимо ведёт к вырождению человека и среды; он непредсказуем и ненасытен в самом своём корне, удовлетворить его нельзя ни при каком богатстве. Кредитно-финансовую систему можно настроить так, что первый спектр давит второй, а можно вывернуть злым умыслом так, что паразитический спектр глушит здоровый, — и тогда толпы предпринимателей, чиновников, экономистов и журналистов, сами того не разумея, работают исполнительными винтиками машины, ведущей народ к вырождению. А мерилом того, как общество справляется, служит сам прейскурант: список цен на предметы конечного потребления и есть вектор ошибки самоуправления общества, и чем он выше, тем хуже управляется хозяйство, — в пределе же, при праведном труде и добром управлении, цены падают до нуля и потребление демографически обусловленных благ становится бесплатным.

Что всё это отнюдь не кабинетная выдумка, показала сама история, и показала дважды. Форд поставил конвейер, разом обрушил цену автомобиля и в четырнадцатом году удвоил рабочему дневную плату, чтобы тот сам мог купить то, что собирает; он прямо говорил, что коли цены на товары выше доходов народа, значит цены надо приспособить к доходам, — и развернул производство лицом к массовому потребителю. Сталинское же хозяйство держалось на механизме, немыслимом ни в одной ростовщической системе мира: шесть лет к ряду, из года в год, цены на товары массового спроса планомерно снижались, и плоды труда возвращались народу напрямую, минуя посредника с процентом. Ведь в здоровом хозяйстве цены и обязаны падать вслед за ростом выпуска, а держат их наверху ровно те гири, что мы уже назвали, — ссудный процент, частная аренда, биржевые игрища да спекуляция «ценными» бумагами; убери эти гири, настрой налогово-дотационную политику так, чтобы порог рентабельности сам опускался по мере насыщения здоровых потребностей, — и цены пойдут вниз, а круг тех, кому товар по карману, вширь. Вот что такое Большевистская экономика по существу. А теперь смотри, как её сворачивали, потому что тут вся механика видна на просвет: едва не стало того, кто держал этот курс, снижение цен по-тихому отменили и заменили ровно противоположным — принялись накачивать номинальные зарплаты, печатать необеспеченные товаром рубли, и к началу перестройки дошло до того, что на счетах трёх процентов вкладчиков осело девять десятых всех сбережений страны, — вот этим-то теневым капиталом, скопленным ворьём да «элитой» на казённой инфляции, и был скуплен народ в первую же волну приватизации. Удавку, снятую было Большевизмом, аккуратно надели обратно.

Оглянись теперь на девяностые — и увидишь ту же руку в деле. Под блеф либерализма о всеобщем благоденствии и свободе реформаторы снесли всю выстроенную структуру расходов, на которых держалось хозяйство, и загнали страну в затяжной кризис, из которого она годами выбиралась к прежним рубежам; а с той самой финансово-счётной колокольни, с которой они на мир глядели, причины разгрома вообще не разглядеть — там всё сходится в столбик. И вот что важнее всего для нашего с тобой разговора о субъектности: скопировать чужую кредитно-финансовую систему с сытого Запада — значит ввезти к себе чужую концепцию управления, зачастую тёмную и самим её носителям, и тем самым замкнуть собственную государственность на внешнего распорядителя, отдать ему тот самый четвёртый приоритет, о котором вся публичная политика благоразумно помалкивает.

Так задай себе трезвый вопрос напоследок. Спор «капитализм или социализм» устроен точь-в-точь как спор «Союз или Империя»: обе двери оставляют ссудный процент нетронутым — западный капитализм отдаёт его частной банковской корпорации в открытую, а мраксизм лишь переносит ростовщическую удавку на государственный бюджет и накрывает её сверху болтовнёй о «прибавочной стоимости», чтобы ты проглядел, где именно тебя доят. Настоящая же развилка пролегает совсем в ином месте, и звучит она так: кто назначает инвариант, к чему привязана мера, кто держит эмиссию и процент — надгосударственный распорядитель ИЛИ сам народ через своё государство, и куда идёт твой прейскурант, вверх или вниз. Пойми главное: покуда ты не умеешь читать это число, за тебя его читают другие, и оно послушно исполняет чужой вектор целей — твоими руками, из твоего кармана, тебе же во вред. А тот, кто научился видеть на четвёртом приоритете, кто различает под ценой хлеба чужую волю, тот уже вышел из-под удавки на один оборот и стал единицей той самой концептуальной власти, о которой так не любят напоминать. Война на этом приоритете идёт против тебя каждый день и по сей час не объявлена, и чем тише удар, тем он глубже; чтобы отвечать, надо сперва научиться его видеть.