…Итак, 1918 год. Страна на перепутье, а духовенство на перепуге. И тут вдруг выясняется: новая власть не собирается кормить церковь из казны, раздавать ей земли и вообще хочет, чтобы вера жила отдельно от государства, как сосед по коммуналке, с которым вежливо здороваются в коридоре, но не делят бюджет…

Привет, друзья! С вами «Охрана РыбовЪ», и сегодня мы ныряем не в глубины океана, а в бурные воды истории — туда, где церковь, государство и декреты кружились в таком тесном танце, что порой казалось: ещё чуть‑чуть — и начнётся не революция, а хоровод с анафемами.

Итак, 1918 год. Страна на перепутье, а духовенство на перепуге. И тут вдруг выясняется: новая власть не собирается кормить церковь из казны, раздавать ей земли и вообще хочет, чтобы вера жила отдельно от государства, как сосед по коммуналке, с которым вежливо здороваются в коридоре, но не делят бюджет.

Поместный Собор, который заседал себе спокойно и при Временном правительстве, и при большевиках, очень быстро понял: пахнет не ладаном, а переменами. И решил действовать на опережение. Требования были по-царски масштабными: оставить церкви всё имущество, разрешить ей коммерцию, продолжать финансировать из госбюджета, сохранить преподавание Закона Божьего, да ещё и чтобы глава государства и министры непременно были православными. Ну и, конечно, чтобы никто не смел критиковать православие — а то вдруг ненароком согрешит. В общем, хотели вернуть всё как было, только без царя, но с прежними привилегиями. Мечта, а не программа.

А государство тем временем методично рушило старую систему. Земля — трудовому народу. Сословия — в утиль. Школы — под контроль Наркомпроса. Браки — теперь гражданские. Даже в армии священников стали не назначать, а выбирать — и солдаты, представьте себе, выбирали «не надо». Особенно после того, как видели священников не с молитвой, а рядом с юнкерами и палачами. Тут уж как-то не до благословения.

Но духовенство не сдавалось. Сначала шок, потом агитация, потом провокации. Кульминацией стала история в Александро‑Невской лавре: пришли представители власти подготовить помещения для инвалидов — а их выгнали. Пришли второй раз — ударили в набат, собрали толпу (религиозных фанатиков, полупьяных купцов, приказчиков и просто неравнодушных к драме) и попытались разоружить советских представителей. В результате — жертвы. А на следующий день духовенство громко объявило: «Нас гонят!»

И понеслось. Крестные ходы, массовые исповеди «на всякий случай», слухи о том, что большевики будут стрелять в верующих, призывы выходить на улицы. Митрополит Вениамин даже отправил в Совнарком предупредительную ноту: мол, не принимайте декрет, а то будет бунт. Как будто предлагал сделку: «Не трогайте наши привилегии, и мы не устроим вам восстание».

Апофеозом всей этой драмы стало послание патриарха Тихона, где он щедро раздавал большевикам проклятия, обзывал их сатанистами и обещал им геенский огонь. Расчёт был простой: пусть сами большевики анафем не боятся, зато миллионы верующих должны были понять: перед ними не новая власть, а слуги дьявола:

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей земной… Гонение воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово, и вместо любви христианской всюду сеют семена злобы, ненависти и братоубийственной брани».

Сильные слова. И рассчитаны они были не столько на власть (которая вряд ли собиралась пугаться анафем), сколько на верующих: показать, что перед ними не просто новая политическая сила, а носители зла.

Вот только народ не впечатлился. Рабочие, крестьяне, солдаты смотрели на эти страстные воззвания примерно так же, как на рекламу чудо‑средства от всех болезней: «Спасибо, но мы как‑нибудь сами». Призывы к восстанию нашли отклик разве что у представителей старых элит — у черносотенцев, дворян и прочих, кто и так потерял всё и теперь был готов цепляться за любую возможность вернуть прошлое.

В ответ на это Ленин, говорят, просто попросил ускорить работу над декретом. И уже 21 января 1918 года документ опубликовали. Церковь тут же назвала его «покушением на существование православия» и «сатанинским умыслом». Ну а что ещё оставалось? Не признавать же, что эпоха изменилась.