В детстве я иногда просыпался ночью от ощущения, что кто-то стоит рядом с кроватью.

Я никого не видел.

Просто знал.

Лежал под одеялом, боялся пошевелиться и смотрел в темноту. За дверью могла скрипнуть половица, на кухне что-нибудь звякнуть, в коридоре послышаться тихий шорох.

И я думал о домовом.

Мне говорили, что он живёт в доме. Что его нельзя злить. Что если он сердится, то может спрятать вещи, постучать ночью, что-нибудь уронить.

Но его не боялись так, как Бабу Ягу.

Домовой был другим.

Он был своим.

Он жил там же, где жили мы.

Я давно вырос и забыл об этом.

А потом однажды ночью снова проснулся.

Только теперь мне было уже не десять лет.

Я лежал на спине и не мог нормально вдохнуть.

Грудь будто придавило чем-то тяжёлым.

Я открыл глаза.

Темнота.

Никого.

Я сделал вдох. Потом ещё один.

Через несколько секунд отпустило.

Я сел на кровати и почему-то подумал:

«Домовой?»

Сам себе усмехнулся.

Ну какой ещё домовой?

Взрослый человек.

Но мысль почему-то не уходила.

Потому что в последнее время мне всё чаще казалось, что кто-то внутри меня тоже пытается достучаться.

Я думал, что со мной всё нормально

Я вообще долго считал себя нормальным человеком.

Работаю.

Делаю то, что должен.

Помогаю.

Не жалуюсь.

Если трудно — терплю.

Если кто-то обидел — забуду.

Если злюсь — промолчу.

Если устал — потерплю ещё немного.

Если хочется чего-то другого — потом.

Всегда потом.

Я даже научился произносить:

«Всё нормально».

Так убедительно, что иногда верил сам.

Наверное, многие так живут.

Утром встают.

Делают дела.

Отвечают людям.

Улыбаются.

Вечером приходят домой.

Закрывают дверь.

И наконец остаются одни.

Вот только иногда именно тогда становится почему-то тяжело.

Ничего не произошло.

Никто не обидел.

Никто не умер.

Работа есть.

Дом есть.

Люди рядом есть.

А внутри — будто выключили свет.

Я раньше думал, что это просто усталость.

Теперь не уверен.

У каждого дома есть место, куда не заглядывают

После той ночи я почему-то начал вспоминать, что мне рассказывали про домового.

Не книги.

Не интернет.

Именно детские воспоминания.

Домовой живёт в доме.

Он следит за ним.

Может помогать.

Может сердиться.

Его старались уважать.

Иногда ему оставляли еду.

С ним не воевали.

С ним жили.

Мне вдруг стало интересно:

почему?

Если человек действительно верил, что в его доме есть невидимый хозяин, почему он не пытался выгнать его?

Почему договаривался?

Почему оставлял ему место?

Я не знаю, насколько точно современные рассказы передают старые представления.

И не хочу сейчас изображать знатока славянской традиции.

Мне интересна другая вещь.

Сам образ.

Домовой живёт там, где живём мы.

Он не приходит извне.

Он уже внутри дома.

Я вдруг подумал о доме.

О том, что дом — это место, где человеку не нужно притворяться.

Где можно снять одежду.

Закрыть дверь.

Выдохнуть.

Остаться собой.

И тут мне стало не по себе.

А что, если внутри меня тоже кто-то живёт?

Я вспомнил одну фразу

Когда я был маленьким, мне иногда говорили:

«Не злись».

Не потому, что хотели сделать мне плохо.

Просто так было принято.

Хороший ребёнок не злится.

Не спорит.

Не кричит.

Не отвечает.

Не требует.

Не показывает, что ему больно.

Если плачешь — «перестань».

Если боишься — «не трусь».

Если не хочешь — «надо».

Если устал — «все устают».

Если обиделся — «ничего страшного».

Ребёнок не знает, что такое психологическая защита.

Он знает только одно:

если я буду таким, меня будут любить.

Поэтому он начинает убирать себя по кусочкам.

Сегодня спрятал злость.

Завтра слёзы.

Потом страх.

Потом своё мнение.

Потом желание.

Потом мечту.

И однажды обнаруживает, что уже не очень понимает, чего хочет сам.

Зато прекрасно знает, каким его хотят видеть другие.

А куда всё это девается?

Вот этого я раньше не понимал.

Если я запретил себе злиться — куда делась злость?

Если я запретил себе плакать — куда делось горе?

Если я сказал себе «не бойся» — куда ушёл страх?

Если я много лет повторял «я справлюсь» — куда делась моя усталость?

Не исчезло же.

Я просто перестал это замечать.

Наверное, поэтому мне так запомнился образ домового.

Потому что он тоже не исчезает от того, что его не замечают.

Можно сказать:

«Никакого домового нет».

Можно закрыть глаза.

Можно сделать вид, что ничего не слышишь.

Но если ночью снова что-то стукнет — ты всё равно повернёшь голову.

И я вдруг подумал:

а может быть, моя тёмная сторона делает то же самое?

Я много лет говорил ей:

«Тебя нет».

А она всё равно была.

Иногда она стучит чужими руками

Я стал замечать странные вещи.

Меня раздражал человек, который слишком уверенно говорил.

Я называл его наглым.

Потом однажды остановился:

Почему меня вообще так задевает его уверенность?

Меня бесил тот, кто мог спокойно сказать:

«Нет».

Я считал его эгоистом.

Но почему-то сам почти никогда не говорил «нет».

Я раздражался на людей, которые позволяли себе отдыхать.

«Вот умеют же люди жить», — думал я.

А потом понял:

я им завидую.

Потому что сам не умею.

Мне казалось, что кто-то другой слишком громко смеётся.

Слишком много занимает места.

Слишком свободно говорит.

Слишком легко признаётся в желаниях.

Слишком много себе позволяет.

И постепенно я начал понимать одну неприятную вещь.

Иногда нас больше всего раздражает в других то, что мы когда-то запретили себе.

Мне было неприятно это признавать.

Потому что гораздо приятнее думать:

«Он плохой».

Чем:

«Почему мне так хочется быть таким же свободным?»

Я заглянул в свой внутренний дом

Я представил его.

На первом этаже — всё, что можно показывать людям.

Я нормальный.

Спокойный.

Ответственный.

Собранный.

Я знаю, что делать.

Я справляюсь.

А где-то ниже есть помещение, куда я почти не захожу.

Там злость.

Обида.

Страх.

Стыд.

Усталость.

Невысказанные слова.

Несбывшиеся желания.

И, возможно, даже моя сила.

Та самая сила, которую я когда-то тоже решил спрятать.

Потому что быть слишком заметным опасно.

Лучше не высовываться.

Лучше быть удобным.

Лучше никого не раздражать.

Лучше не показывать, насколько тебе на самом деле чего-то хочется.

И вот там, в темноте, кто-то живёт.

Я не знаю кто.

Но иногда он стучит.

Самое страшное — не когда он душит

Самое страшное — когда он перестаёт стучать.

Потому что тогда кажется, что всё прошло.

Ничего не хочется.

Ничего не радует.

Человек вроде бы живёт.

Работает.

Покупает продукты.

Разговаривает.

Смеётся.

Но внутри — тишина.

Не спокойствие.

Именно тишина.

Как будто в доме никто не живёт.

Я раньше думал, что это и есть взрослая жизнь.

Теперь мне кажется, что иногда это просто очень хорошо организованная пустота.

Мы настолько долго заставляли себя быть правильными, что однажды стали удобными даже для самих себя.

И перестали слышать, чего хотим.

Я попробовал не прогонять его

В следующий раз, когда во мне поднялась злость, я не стал сразу её глушить.

Не стал выплёскивать на кого-то.

Не стал оправдывать.

Просто остановился.

И спросил:

«Что ты хочешь мне сказать?»

Сначала ничего.

Потом пришёл ответ.

Очень простой.

«Мне больно».

Я даже не ожидал этого.

Я думал, там будет ярость.

А там была боль.

За ней — обида.

За обидой — страх.

А за страхом оказалось что-то совсем детское.

Желание, чтобы меня наконец услышали.

Я сидел и думал:

сколько лет эта часть меня ждала?

И вдруг мне стало её жалко.

Не себя.

Именно её.

Ту часть, которую я сам когда-то запер.

Может быть, поэтому домового не изгоняли

Я не знаю, как именно всё происходило в старину.

Не хочу придумывать за наших предков то, чего не знаю наверняка.

Но сам образ мне теперь понятен.

Если в доме есть кто-то, кто считается его частью, с ним не обязательно воевать.

С ним можно жить.

Можно уважать.

Можно замечать.

Можно договориться.

И, может быть, именно этого мне не хватало.

Я всё время пытался избавиться от того, что мне в себе не нравилось.

Злость — убрать.

Зависть — убрать.

Страх — убрать.

Слабость — убрать.

А теперь впервые попробовал сказать:

«Хорошо. Я вижу тебя».

Не:

«Делай что хочешь».

Не:

«Ты прав».

Не:

«Теперь я буду жить твоими правилами».

А просто:

«Я знаю, что ты есть».

Почему-то после этого стало легче.

Я ещё не знаю, что там внутри

Наверное, я слишком рано начал говорить о возвращении.

Я только подошёл к двери.

Я ещё не знаю, что там внутри.

Не знаю, сколько всего придётся увидеть.

Может быть, там окажется не только злость.

Может быть, там лежат мои несказанные «нет».

Мои непрожитые обиды.

Мои страхи.

Мои желания.

Мои старые мечты, которые я сам высмеял, чтобы не было так больно от того, что они не сбылись.

И, возможно, там есть что-то ещё.

То, что я даже не решаюсь назвать.

Моя сила.

Моя смелость.

Моё право занимать место.

Моё право хотеть большего.

Моё право однажды сказать:

«Я тоже хочу».

Может быть, я спрятал туда даже это.

Я вспомнил мальчика

Иногда мы думаем, что возвращаемся к своей тёмной стороне ради силы.

Но я пока возвращаюсь не ради силы.

Я возвращаюсь ради одного мальчика.

Того, который когда-то лежал под одеялом и боялся выйти в тёмный коридор.

Того, который слышал шорох за дверью и думал, что там кто-то есть.

Того, которому хотелось заплакать, но он молчал.

Потому что взрослые сказали:

«Не бойся».

Он не знал, что страх не исчезает от этих слов.

Он просто научился бояться молча.

Я почему-то очень долго о нём не вспоминал.

А теперь вспомнил.

И мне стало его жалко.

Потому что я понял одну вещь:

я ведь сам оставил его там.

Не специально.

Просто однажды решил, что детство закончилось, а вместе с ним должны закончиться страх, слёзы, обиды, желания.

Я пошёл дальше.

А он остался.

Ночью снова что-то стукнуло

Недавно я снова проснулся ночью.

Дом был тихий.

Где-то далеко прошла машина.

В батарее что-то щёлкнуло.

Потом на кухне раздался лёгкий звук.

Что-то упало.

Я открыл глаза.

Несколько секунд просто лежал и слушал.

Раньше я бы напрягся.

Начал бы думать, что это было.

Может быть, домовой.

Может быть, просто чашка сдвинулась.

Может быть, трубы.

А потом я вдруг улыбнулся.

И сказал в темноту:

— Я здесь.

Сам не знаю, кому.

Домовому.

Тому мальчику.

Своей злости.

Своему страху.

Или той части себя, которую столько лет не хотел видеть.

Ответа не было.

Только тишина.

Но на этот раз она была другой.

Не пустой.

Живой.

И я вдруг понял:

может быть, всё это время меня действительно кто-то душил.

Только это был не домовой.

Это была часть меня, которой я не позволял говорить.

Она не хотела меня уничтожить.

Она не хотела сделать мне плохо.

Она просто хотела, чтобы я наконец пришёл.

Я ещё боюсь заходить туда.

Я всё ещё иногда закрываю дверь.

Всё ещё злюсь.

Всё ещё убегаю.

Я только начал этот путь.

Но теперь, если ночью снова что-нибудь стукнет, я постараюсь не прогонять.

Я постараюсь прислушаться.

Потому что, может быть, это не кто-то пришёл ко мне.

Может быть, это я наконец возвращаюсь к себе.

Ночью снова что-то стукнуло на кухне.

Я открыл глаза.

И просто прислушался.

Не потому что стук прекратился.

А потому что его наконец услышали.