Фотография Быкова С. П.

«... Да ведь всякий уж не тот, каким он был 20 лет тому назад, и всякий день он уж другой. Какого же мне жалко?».

Осенние прогулки под серую погоду с ленивым, дохлым дождичком способствуют возникновению неожиданных ассоциаций, ничего общего не имеющих с родившей их первоначальной мыслью. Они совсем о другом, о том, о чём и не помыслил. Отдельные эпизоды цепляют новые-другие. Все они постепенно выстраиваются в некое подобие логически связанных звеньев. Что может быть общего между сознанием временной жизни, попыткой составить представление о том, как жили мои предки и рецептом сборной солянки?

– Надо дать ответ на поставленный вопрос?

Не торопись, время внутреннего диалога ещё не настало. Вот сосед за стенкой начнёт мне мешать спать, тогда и придёт ваш звёздный час, уважаемые советники. Нет. Пока я сам попробую понять рациональность сознания временной жизни.
С точки зрения Льва Николаевича, на время сна, осознание отключается в момент засыпания, как бы умирает и включается к новой жизни при пробуждении. Промежуток времени между пробуждением и засыпанием, период активного реагирования на работу животного тела, мыслительную активность – обозначен Львом Николаевичем, как сознание временной жизни. Сколько в текущей жизни человека было таких отдельных периодов, скажем так, – бодрствования, значит столько же было сознаний временной жизни, которые соединены и скреплены посредством личного особенного отношения к миру. В современной интерпретации такое описание я представляю следующим образом. Сознание временной жизни – это, как оперативная память в компьютере, которая выполняет алгоритм рабочего процесса. Личное особенное отношение к миру – это, так сказать, некая загадочная сущность, которая недоступна и не подлежит нашему осмыслению. Только по некоторым косвенным, отрывочным сведениям мы догадываемся о чём-то таком, что сопутствует дару осознанности в повседневной жизни материального тела. Стоит только назвать или дать определение для неё, как мы ударяемся в метафизические, мистические, религиозные и научные допущения и догмы. Если бы эта неуловимая сущность являлась атрибутом нашего описания мира, то ее давно бы нащупали и включили в оборот.

Если сознание временной жизни можно отнести к мозговой активности, работе мозга, что тогда личное особенное отношение к миру? Лев Николаевич видит личное особенное отношение к миру, как нечто предвечное и неугасимое, через которое от живущих передается опыт на некий сервер, банк информации и возможно там вливается в осознание рода со своей индивидуальностью и информационной памятью. Примерно так я понимаю его слова. Но не понимаю для чего огораживать этот огород.
Что может предложить гуманитарий, абстрагируясь от современной теории сна? Очевидную дискретность «сознания временной жизни» и такую же дискретность «смерти», повторяющиеся многократно? Сон всего лишь программа очистки оперативной памяти сознания временной жизни от устаревшей информации. Попробуй навскидку описать события вчерашнего дня в подробностях. Для этого придется сильно постараться. Если недельной давности? Непонятно, для чего непрерывное функционирование материального тела в режиме бодрствование-сон переводить в условные дискретности жизнь-смерть? Чтобы на уровне гипотезы предположить, что сознание временной жизни рождается и умирает и, что процесс умирания не страшен?

Манера поведения человека изо дня в день строится на повторяющихся распорядках, принципах и привычках и, как я понимаю, руководит всем этим моё особенное отношение к миру. Случаются в жизни, и не раз, кардинальные перемены, экстраординарные события, банальное любопытство или желание лучшим образом обустроиться. Тогда моё особое отношение к миру получает опыт и с очевидностью меняется.
Допускаю, что во времена Льва Николаевича, родовой опыт, когда опора на сплочённость и привязанность к осёдлости большой семьи в передаче поведенческих и хозяйственных способностей, имел огромное значение. Он формировал лично-семейно-родовое отношения к миру в каждом члене рода, то в современном социуме личное отношение к миру формирует общество, но никак не семья. Связь поколений прерывается. Сознание человека обособляется. Он остается один на один перед лицом надвигающейся дряхлости, беспомощности и смерти потому, что перед глазами настолько широкий диапазон поведенческих программ, что выбрать приемлемый для своего особенного отношения к миру не представляется возможным. Выбор принимает случайный характер и, к сожалению, ищут его, в мире материальном.
Сознание – это высшая ценность. Его нельзя найти по пути на работу, или в лесу, как гриб. Оно не валяется бесхозным предметом, его нельзя купить, отыскать, как рецепт постных щей в Интернете. Оно, как и счастье, любит тишину. Приходит само собой. Короче говоря, чем больше пытаешься Сознание осознать, тем более оно становится неосознаваемым. Осознать Сознание, как раз, мешает «свое особенное отношение к миру».

«Человек знает, что если его не было прежде, и он появился из ничего и умер, то его, особенного его, никогда больше не будет и быть не может. Человек познает то, что он не умрет, только тогда, когда он познает то, что он никогда не рожался и всегда был, есть и будет.
Что же тебе так понравилось твое теперешнее сознание, что тебе так жалко потерять его? Если бы оно было у тебя всегда одно, тогда бы понятно было, а то оно все только и делало, что изменялось. Начала его ты не видишь и не можешь найти, и вдруг ты хочешь, чтобы ему не было конца, чтобы то сознание, которое теперь в тебе, оставалось бы навсегда. Ты с тех пор, как помнишь себя, все шел. Ты пришел в эту жизнь, сам не зная как, но знаешь, что пришел тем особенным я, которое ты есть, потом шел, шел, дошел до половины и вдруг не то обрадовался, не то испугался и уперся и не хочешь двинуться с места, идти дальше, потому что не видишь того, что там. Но ведь ты не видал тоже и того места, из которого ты пришел, а ведь пришел же ты; ты вошел во входные ворота и не хочешь выходить в выходные. Вся жизнь твоя была шествие через плотское существование: ты шел, торопился идти и вдруг тебе жалко стало того, что совершается то самое, что ты, не переставая, делал. Тебе страшна большая перемена положения твоего при плотской смерти; но ведь такая большая перемена совершилась с тобой при твоем рождении, и из этого для тебя не только не вышло ничего плохого, но, напротив, вышло такое хорошее, что ты и расстаться с ним не хочешь.

Что может пугать тебя? Ты говоришь, что тебе жалко того тебя, с теперешними чувствами, мыслями, с тем взглядом на мир, с теперешним твоим отношением к миру. Ты боишься потерять свое отношение к миру. Какое же это отношение? В чем оно? Если оно в том, что ты так ешь, пьешь, плодишься, строишь жилища, одеваешься, так или иначе относишься к другим людям и животным, то ведь все это есть отношение всякого человека, как рассуждающего животного, к жизни, и это отношение пропасть никак не может; таких было, и есть, и будет миллионы, и порода их сохранится наверное так же несомненно, как каждая частица материи. Сохранение породы с такой силой вложено во всех животных, и потому так прочно, что бояться за него нечего. Если ты животное, то тебе бояться нечего, если же ты вещество, то ты еще более обеспечен в своей вечности. Если же ты боишься потерять то, что не есть животное, то ты боишься потерять свое особенное разумное отношение к миру, — то, с которым ты вступил в это существование. Но ведь ты знаешь, что оно возникло не с твоим рождением: оно существует независимо от твоего родившегося животного и потому не может зависеть и от смерти его.
Видимая мною жизнь, земная жизнь моя, есть только малая часть всей моей жизни с обоих концов ее — до рождения и после смерти — несомненно существующей, но скрывающейся от моего теперешнего познания. И потому прекращение видимости жизни после плотской смерти, так же как невидимость ее до рождения, не лишает меня несомненного знания ее существования до рождения и после смерти. Раньше или позже опускается завеса, скрывающая от меня временное течение жизни людей, жизнь всех людей все та же одна жизнь и все так же, как и всякая жизнь, не имеет ни начала, ни конца. И то, что человек дольше или меньше жил в видимых мною условиях этого существования, не может представлять никакого различия в его истинной жизни. То, что один человек дольше проходил через открытое мне поле зрения или другой быстро прошел через него, никак не может заставить меня приписать больше действительной жизни первому и меньше второму. Я, несомненно, знаю, что, если я видел проходящим мимо моего окна человека, скоро ли, или медленно — все равно я несомненно знаю, что этот человек был и до того времени, когда я увидал его, и будет продолжать быть и скрывшись из моих глаз…» ***

*** Лев Николаевич Толстой, «О жизни».