Фотография Быкова С. П.

Мы пришли в эту организацию вместе. Чтобы скоротать время ожидания, когда закончится собрание, я устроился на скамейке в холле первого этажа. Окинул взглядом помещение, отметил его казенный стиль. Никаких излишеств: аккуратно окрашенные стены приятной для глаз расцветки, датчики пожарной сигнализации на потолке, отсутствие камер видео наблюдения, единственная удобная скамья, на которой я устроился, окно во двор, прозрачная входная дверь на улицу, лестничный марш на верхние этажи, отсутствие снующих посетителей и сотрудников – все это располагало к размышлениям. Да, мои мысли последнее время заняты поиском прикладного применения идеи Льва Николаевича. В частности, вопрос о том можно ли каким-то другим способом ощутить неуловимое чувство осознанности. Рассуждение – это, пожалуй, единственный инструмент при помощи которого можно было исследовать сознание в то время, таковым он остался и в наше время. Единственное различие в его использовании сейчас – это расширенная база фактических знаний, как говорят еще, научных знаний и широкий, относительно свободный, доступ к их вариациям. Теперь, наверное, никого не удивишь, что феномен сознания становится важным элементом личного знания. Если Лев Николаевич в своем исследовании опирался на противопоставление учений условных книжников и фарисеев, имея в виду правдивые и ложные знания, то наши современники склоняются в рассуждениях о сознании к совершенно иной постановке вопроса. Лев Николаевич хоть и не говорит прямо, но читая его, мы всегда ощущаем то, что скрывается под собирательным образом фарисеев. Не удивительно, что духовная власть ополчилась против писателя. Давно, если не всегда, существовало в мире понятие добра и зла, а иногда такое противопоставление выливалось и в сектантство, как например, альбигойцы и катары. Свобода совести дает нам выбор, иногда приводя к ереси, но будет скучно без еретиков.

Чтобы отвлечься от видимого мира, я прикрыл веками глаза…
– Зачем пялиться на пустые стены и что там можно найти интересного. Все атрибуты материального мира известны…
– Ладонь правой руки лежит на верхней стороне бедра. Легкие движения, напоминающие ощупывание поверхности, и подушечки на кончиках пальцев, ощущают приятную структуру ткани брюк.
– Ну-ка, потереби себя за бороду, погладь волосы на голове, притронься к левой руке. Прикоснись теперь к сознанию.
– Насмешил. Чем прикоснуться к нему, какой частью тела? Если мысль — это феномен сознания и его объективное проявление, которое выносит суждение обо всем, то почему бы ему не осознать самого себя. Мыслью себя осмыслить.
– Может ли осязание быть избирательным или оно только комбинированное? Провожу ладонью едва касаясь коротко постриженных волос на голове. Чувствую их упругость и колючесть. Прикладываю большее усилие, чувствую направление их роста. Что является источником ощущений рука или волосы на голове?
– И то и другое являются частью единого, твоего материального тела. Внимание взаимно направленное, от руки и от головы. Если прикоснуться к скамейке, на которой сидишь, то внимание направлено только на ощущения руки о состоянии внешнего материального тела. После чего включается механизм оценочности на основании имеющихся шаблонов ощущений.
– Хорошо. Теперь должны допустить, что по окончании аренды материального тела, гипотетическое сознание отправляется в свое вечное путешествие. Что оно, где оно, в какой среде и как, оно будет продолжать осуществлять свою деятельность (или жизнь)? Пригодится ли ему там приобретенные навыки материальной жизни, в частности способности осязать? Без ответа на эти вопросы, дальнейшее обсуждение становится похожим на банальную спекуляцию.

Я услышал смешок и следом: «Петрович, ты уснул что ли? Кино уже кончилось». Надо читать дальше, там что-то о смерти говорилось.

«Как нет смерти?» с негодованием, с злобой кричат эти люди. «Это софизм! Смерть перед нами; косила миллионы и нас скосит. И сколько ни говорите, что ее нет, она все-таки останется. Вот она!» И они видят то, про что они говорят, как видит душевнобольной человек то привидение, которое ужасает его. Он не может ощупать это привидение, оно никогда еще не прикасалось к нему; про намерение его он ничего не знает, но он так боится и страдает от этого воображаемого привидения, что лишается возможности жизни. Ведь то же и с смертью. Человек не знает своей смерти и никогда не может познать ее, она никогда еще не прикасалась к нему, про намерение ее он ничего не знает. Так чего же он боится? Я умру. Что же тут страшного? Ведь сколько разных перемен происходило и происходит в моем плотском существовании, и я не боялся их? Отчего же я боюсь этой перемены, которая еще не наступала и в которой не только нет ничего противного моему разуму и опыту, но которая так понятна, знакома и естественна для меня, что в продолжение моей жизни я постоянно делал и делаю соображения, в которых смерть, и животных, и людей, принималась мною как необходимое и часто приятное мне условие жизни. Что же страшно?
Первый ложный взгляд, понимающий жизнь как видимые явления в теле от рождения и до смерти, столь же древен, как и мир. Это не есть, как думают многие, взгляд на жизнь, выработанный материалистической наукой и философией нашего времени; наука и философия нашего времени довели только это воззрение до последних его пределов, при которых очевиднее, чем прежде, стало несоответствие этого взгляда основным требованиям природы человеческой. Взгляд этот в своем теперешнем выражении такой: жизнь — это случайная игра сил в веществе, проявляющаяся в пространстве и времени. То же, что мы называем своим сознанием, не есть жизнь, а некоторый обман чувств, при котором кажется, что жизнь, в этом сознании. Сознание есть искра, вспыхивающая на веществе, при известном его состоянии. Искра эта вспыхивает, разгорается, опять тухнет и под конец совсем потухает. Искра эта, т. е. сознание, испытываемое веществом в продолжение определенного времени между двух временных бесконечностей, есть ничто. И несмотря на то, что сознание видит само себя и весь бесконечный мир и судит само себя и весь бесконечный мир, и видит всю игру случайностей этого мира, и главное, в противоположность чего-то не случайного, называет эту игру случайною, сознание это само по себе есть только произведение мертвого вещества, призрак, возникающий и исчезающий без всякого остатка и смысла. Все есть произведение вещества, бесконечно изменяющегося; и то, что называют жизнью, есть только известное состояние мертвого вещества. Таков один взгляд на жизнь. Взгляд этот совершенно логичен. По этому взгляду разумное сознание человека есть только случайность, сопутствующая известному состоянию вещества; и потому то, что мы в своем сознании называем жизнью, есть призрак. Существует только мертвое. То, что мы называем жизнью, есть игра смерти. При таком взгляде на жизнь смерть не только не должна быть страшна, но должна быть страшна жизнь — как нечто неестественное и неразумное.
Другой же взгляд на жизнь такой. Жизнь есть только то, что я сознаю в себе. Сознаю же я всегда свою жизнь не так, что я был или буду (так я рассуждаю о своей жизни), а сознаю свою жизнь так, что я есмь — никогда нигде не начинаюсь, никогда нигде и не кончаюсь. С сознанием моей жизни несоединимо понятие времени и пространства. Жизнь моя проявляется во времени, пространстве, но это только проявление ее. Сама же жизнь, сознаваемая мною, сознается мною вне времени и пространства. Так что при этом взгляде выходит наоборот: не сознание жизни есть призрак, а все пространственное и временное — призрачно. И потому временное и пространственное прекращение телесного существования при этом взгляде не имеет ничего действительного и не может не только прекратить, но и нарушить моей истинной жизни. И смерти при этом взгляде не существует.
Ни при том, ни при другом взгляде на жизнь страха смерти не могло бы быть, если бы люди строго держались того или другого. Если же человек боится, то боится не смерти, которой он не знает, а жизни, которую одну знает и животное и разумное существо его. То чувство, которое выражается в людях страхом смерти, есть только сознание внутреннего противоречия жизни; точно так же, как страх привидений есть только сознание болезненного душевного состояния.
«Я перестану быть — умру, умрет все то, в чем я полагаю свою жизнь», говорит человеку один голос; «я есмь», говорит другой голос, «и не могу и не должен умереть. Я не должен умереть, и я умираю». Не в смерти, а в этом противоречии причина того ужаса, который охватывает человека при мысли о плотской смерти: страх смерти не в том, что человек боится прекращения существования своего животного, но в том, что ему представляется, что умирает то, что не может и не должно умереть. Мысль о будущей смерти есть только перенесение в будущее совершающейся смерти в настоящем. Являющееся привидение будущей плотской смерти не есть пробуждение мысли о смерти, но напротив — пробуждение мысли о жизни, которую должен иметь и не имеет человек.
Не оттого люди ужасаются мысли о плотской смерти, что они боятся, чтобы с нею не кончилась их жизнь, но оттого, что плотская смерть явно показывает им необходимость истинной жизни, которой они не имеют. И от этого-то так не любят люди, не понимающие жизни, вспоминать о смерти. Вспоминать о смерти для них все равно, что признаваться в том, что они живут не так, как того требует от них их разумное сознание.

Люди, боящиеся смерти, боятся ее оттого, что она представляется им пустотою и мраком; но пустоту и мрак они видят потому, что не видят жизни. Но и люди, не видящие жизни, если бы они только подходили ближе к тем привидениям, которые пугают их, и ощупывали бы их, увидали бы, что и для них привидение — только привидение, а не действительность.

Страх смерти всегда происходит в людях оттого, что они страшатся потерять при плотской смерти свое собственное я, которое — они чувствуют — составляет их жизнь. Я умру, тело разложится, и уничтожится мое я. Я же это мое есть то, что жило в моем теле столько-то лет.

Люди дорожат этим своим я; и полагая, что это я совпадает с их плотской жизнью, делают заключение о том, что оно должно уничтожиться с уничтожением их плотской жизни». ***

*** Лев Николаевич Толстой «О жизни».

Продолжение следует