Ответ на статью Романа Омелянчука — Почему разговоры о любви к Родине не рождают её

https://dumaite.ru/roman_omeliancuk/102

и продолжение разговора, начатого в статьях «Верноподданность как диагноз» и «Крапивин как диагноз»

С чего начинается разговор

Роман Омелянчук ставит диагноз: патриотическая риторика не рождает любви, потому что между словами и реальностью — онтологическое противоречие. Человеку говорят «мы», а он проверяет это «мы» жизнью — и не находит оснований. Ему предлагают чувствовать единство там, где он видит разделение. Результат: недоверие, дистанция, отторжение.

Семь пунктов «что делать» — правильные: не требовать любви, а создавать основания; разграничить Родину и власть; отвечать на вопрос «зачем?»; делать «мы» реальным; не подменять воспитание пропагандой; возвращать чувство участия; не бояться трудных разговоров.

Комментарий Нордвинга добавляет: дети видят лицемерие «патриотических уроков» — это про отчёты, не про любовь. Комментарий Tux Linux: «Родина вас не забудет. Но и не вспомнит». Комментарий Макеева: «декларациями и отчётами пытаются заткнуть пропасть».

Диагноз — точный. Программа — правильная. Но между диагнозом и программой — причина, которую Омелянчук не называет. Почему система не может выполнить его семь пунктов? Почему «онтологическое противоречие» возникает снова и снова — и при Хрущёве, и при Брежневе, и при Горбачёве, и сейчас? Почему аппарат, который должен воспитывать любовь к Родине, раз за разом производит муляж?

Ответ — в том же механизме, который мы разобрали в статье «Верноподданность как диагноз». Но теперь — с одним существенным уточнением, которое меняет картину целиком. Снятие было. Большевики с Лениным совершили его в высшей форме. Сталин — Вождь, Отец единого народа — продолжил снятие на практике. «За Родину! За Сталина!» — боевой клич завоеваний Красного Октября, клич образцового снятия. Это не слитие — это единство, рождённое снятием.

Проблема не в том, что снятия не было. Проблема в том, что аппарат остановил снятие в теории. Остановил — пока практика ещё работала. А когда теория умерла — практика, лишённая метода, стала воспроизводить себя всё хуже и хуже, пока не исчерпалась. И тогда живое единство «За Родину! За Сталина!» было обрушено — не снято — теми, кто не умел снимать. И вопрос, который стоит сегодня, — не «сбросят или не сбросят». Сбросят. Раздавят сапогом. И сделают это образцово — со снятием. Как в 1917-м. Вопрос — в методе. А метод — это снятие.

СНЯТИЕ БЫЛО: ЛЕНИН, СТАЛИН, БОЛЬШЕВИКИ

Письмо Махатм

В июне 1926 года Николай Рерих, прервав Центральноазиатскую экспедицию, прибыл в Москву и вручил наркому Чичерину послание от гималайских Махатм — Мории и Кут Хуми — вместе с ларцом со священной землёй. Записка к ларцу: «Посылаем землю на могилу брата нашего Махатмы Ленина».

Текст послания:

«На Гималаях Мы знаем, совершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков наживы. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали, что Религия есть Учение Всеобъемлемости Материи. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы угадали эволюцию Общины. Вы указали на значение Познания. Вы преклонились перед Красотой. Вы принесли детям всю мощь Космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения новых Домов Общего Блага. Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременно, также Мы признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам всю Нашу помощь, утверждая единение Азии. Привет вам, ищущим Общего Блага!»

Послание пролежало в архивах почти сорок лет. Опубликовано только в 1965 году в журнале «Международная жизнь».

Это — не легенда и не метафора. Это — материальное свидетельство. Письмо, ларец с землёй, архив, публикация. Документ. Высший балл за образцовое снятие.

Что совершили большевики

Махатмы перечислили: упразднили, уничтожили, разрушили, сожгли, раздавили, закрыли, избавили. Каждое слово — акт снятия. Не отрицания — снятия. Большевики не просто разрушили старое. Они раздавили старый класс — и при этом взяли живое из старого общества: науку, культуру, промышленность, знания — отбросили мёртвое: эксплуатацию, церковь как рассадник лжи, мещанство, наживу, рабство — и подняли на новую ступень. Раздавили — и подняли. Сняли — в обоих смыслах. И в диалектическом, и в буквальном.

Ленин работал с диалектикой Гегеля как инструментом. В «Философских тетрадях» — спорит, вычёркивает, отмечает «гениальное», ставит под сомнение. Ленин требовал: «нельзя вполне понять "Капитал" Маркса... не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля». Ленин — знал метод. Ленин — применял метод. Ленин — завещал метод.

И большевики с Лениным применили метод — к целому обществу. Не к тексту, не к философской школе — к России. К стране, разрушенной войной, нищей, неграмотной. Они сняли старое общество — и построили новое. Это было жёстко. Это было беспощадно. Это было — снятие. Образцовое снятие.

Сталин — Вождь, не личность

Иосиф Виссарионович Сталин — это больше, чем личность. Сталин — Вождь. Отец единого народа. Тот, кто продолжил снятие на практике — после Ленина, после Октября, в условиях враждебного окружения, войны, разрухи.

«За Родину! За Сталина!» — это не слитие понятий. Это боевой клич. Клич завоеваний Красного Октября. Клич образцового снятия. Когда Родина освобождена от эксплуататоров, а Вождь — воплощение этого освобождения, — единство Родины и Вождя не слито, а рождено. Рождено снятием. Это живое единство — не декларация, а реальность, которую миллионы людей проживали в труде, в бою, в строительстве.

Индустриализация — снятие: взяли живое (промышленность, науку, знания), отбросили мёртвое (эксплуатацию, нищету, зависимость), раздавили старый класс, подняли выше. Реформа школы — снятие: вернули Киселёва, гимназическую традицию, живую историю — отбросили разрушительное 1920-х (бригадно-лабораторный метод, отмену оценок, «обществоведение» вместо предметности), подняли выше. Победа в войне — снятие: взяли живое (страну, народ, армию), отбросили мёртвое (пораженчество, трусость, предательство), раздавили врага, подняли выше.

Толстой и предчувствие

Лев Толстой в последние годы жизни — после 1908 года, особенно к 1910-му — писал о классовом безумии с нарастающей тревогой. Он видел: небольшая часть общества живёт в роскоши за счёт труда большинства — и называет это «порядком». Он видел, что этот «порядок» держится не на справедливости, а на насилии — военном и экономическом. И он чувствовал: долго не продержится.

Толстой не дожил до 1917 года. Но он его предчувствовал. Он писал: те, кто сидит на шее народа, не слезут сами. Их сбросят. И раздавят сапогом.

Так и вышло. Сбросили. Раздавили. Топили баржами в Чёрном море. Расстреливали в подвалах. Гнали в лагеря. Сняли — в обоих смыслах слова. И в диалектическом — взяли живое, отбросили мёртвое, подняли выше. И в буквальном — сняли с шеи народа класс, который на ней сидел. Раздавили сапогом — и подняли. Вот это — снятие так снятие. Сняли. Образцово.

Толстой был прав в диагнозе и ошибался в средстве: он предлагал непротивление. Но он видел главное: классовое противоречие не исчезает от того, что его не называют. Оно накапливается. И когда накопится — рванёт. И рвануло. И снятие, которое совершили большевики с Лениным и продолжил Сталин-Вождь, было — жёстким, кровавым, беспощадным. Но это было снятие. Не обрушение — а снятие. Потому что раздавили мёртвое — и сохранили живое. Раздавили класс — и подняли производство. Раздавили эксплуататоров — и подняли народ. Это и есть закон отрицания отрицания. Это и есть то, чему Махатмы дали высший балл.

ЧТО ОСТАНОВИЛ АППАРАТ

Снятие было. Но снятие было — остановлено. Не Сталиным. Аппаратом. Карьистами. И вот что произошло после остановки.

Митин, Юдин, Ральцевич — кто они

Карьисты Митин, Юдин и Ральцевич начали травлю диалектиков-гегельянцев не по приказу Сталина — по собственной инициативе. Они пришли к Деборину домой с ультиматумом: публично отречься от учеников и провозгласить Сталина «великим философом». Ярославский по собственной инициативе начал публичную травлю деборинцев в печати. Стецкий заявил Деборину, что отныне требуется «утвердить один авторитет во всех областях научного знания». Это — инициатива аппарата. Аппаратные карьеристы увидели возможность: провозгласить Вождя «корифеем» и занять места настоящих философов. Сталин принял — но не придумал. Аппаратчики придумали сами и предложили.

Получив монополию, Митин и Юдин уничтожали конкурентов — не по приказу, а по инстинкту самосохранения. «Шабалкинскую группу» — полтора десятка философов — репрессировали не за философские взгляды, а за несогласие с монополией Митина–Юдина. Юдин сам составил список шабалкинцев и направил в ЦК. Двое умерли в лагере. Двое остались инвалидами. Постановление ЦК 1938 года запрещало «произвольные толкования».

Сталин продолжал снятие на практике. Но в теории — позволил аппарату остановить. Не отменил — позволил. А замороженное нельзя развивать. Можно только — заучивать. Живой метод, который Ленин применял и завещал, превратился в катехизис. «О диалектическом и историческом материализме» — четыре правила вместо метода. Закон отрицания отрицания — выброшен. Гегелевская «Наука логики» — не обязательна. Гносеология — отсутствует.

Аппарат сделал это не потому, что хотел плохого. Он сделал это потому, что снятие — угроза для посредственности. Диалектик, знающий метод, — опасен. Он может снять и твою должность. А катехизис — безопасен. Катехизис — это ответы, которые можно заучить. А заучивший — зависим. А зависимый — управляем.

Четыре шага после остановки

Шаг 1. Живое заменяют схемой. В философии — Ленин работал с диалектикой как инструментом. Аппарат превратил инструмент в инструкцию. В детской литературе — Крапивин пишет про живых детей в живых обстоятельствах. Схема — «учи подвиг Володи Дубинина». Подвиг — факт, не инструмент. В патриотическом воспитании — живая любовь к земле, народу, культуре заменяется схемой «патриотического урока». Урок — отчёт, не опыт.

Шаг 2. Схему объявляют единственно верной. Митин и Юдин уничтожали конкурентов. Постановление 1938 года запрещало «произвольные толкования». В литературе — Крапивин не запрещён, но вытеснен. В воспитании — «патриотический урок» становится единственной формой, потому что аппарат понимает только отчёт.

Шаг 3. Схему транслируют как знание. Восемнадцать лет — вся страна учила диалектику по катехизису. В литературе — поколения учили мужеству по схеме. В воспитании — поколения учили любви по формулировке. Исследователь Пономарёв пишет: патриотизм «выветрился, растёкся, потерял содержательные характеристики и превратился к 1970-м годам в муляж "всего позитивного"».

Шаг 4. Способность атрофируется. Эвальд Ильенков — философ, попытавшийся возродить настоящую диалектику после смерти Сталина — был отстранён от преподавания в МГУ в 1954 году. Через год после смерти Сталина. Кто это сделал? Не Сталин — он был уже год как мёртв. Это сделали аппаратчики — Митин, Юдин, Константинов, которые сохранили позиции. Ильенкова перестали печатать после 1974 года. В 1979 году он ушёл из жизни. Аппарат, остановивший снятие, продолжал уничтожать тех, кто пытался его возобновить — потому что это был их интерес.

ЧТО СДЕЛАЛ ХРУЩЁВ — И ПОЧЕМУ ЭТО БЫЛО НЕ СНЯТИЕ

Хрущёв не снял Сталина — он обрушил. В этом — корень того, что описывает Омелянчук.

«За Родину! За Сталина!» было живым единством, рождённым снятием. Вождь — отец единого народа. Родина — освобождённая от эксплуататоров. Единство — не слитие, а результат. Когда народ шёл в бой с этим кличем — он шёл не за личность, а за Вождя, за Родину, за снятие, которое они воплощали вместе.

Хрущёв должен был снять. Снять — значит: взять живое (Вождь как символ единства народа, как Отец, как продолжатель Ленина), отбросить мёртвое (ошибки, перегибы, жертвы), поднять выше. Но Хрущёв не умел снимать. Его не учили. Его учили заучивать. И когда заученная схема перестала работать — он не снял, а обрушил.

Обрушил — значит: вместе с ошибками обрушил и Вождя. А вместе с Вождём — и единство. А вместе с единством — и Родину. Для миллионов людей «За Родину! За Сталина!» было живым. После Хрущёва оно стало — мёртвым. Не потому что было мёртвым — а потому что Хрущёв его убил. Не снял — убил. Не отделил живое от мёртвого — обрушил целиком.

Если бы Хрущёв умел снимать — он бы отделил Вождя от ошибок, сохранил Вождя как символ, отбросил ошибки как мёртвое, поднял выше. И единство «За Родину! За Сталина!» осталось бы живым — развивалось, росло, крепло. Но Хрущёв не умел. И единство рухнуло.

Брежнев не снял Хрущёва — забыл. Горбачёв не снял Брежнева — сломал. Ни один не смог снять, потому что ни одного не учили снимать. Их учили заучивать. Аппарат, остановивший снятие, продолжал работать — тридцать лет после смерти Сталина. Воспитывал не мыслящих — а послушных. Не снимающих — а заучивающих. И когда заученная схема перестала соответствовать реальности — не осталось навыка, чтобы построить новую. Осталось только — обрушение.

КЛАССОВОЕ НАПРЯЖЕНИЕ: МАТЕРИАЛЬНАЯ ОСНОВА МУЛЯЖА

Омелянчук описывает «онтологическое противоречие» между словами и реальностью. Но противоречие — не только когнитивное. Оно — материальное. И пока оно не названо, семь пунктов программы висят в воздухе.

Почему «мы» не работает

Человеку говорят: «мы — народ». А он проверяет это «мы» собственной жизнью. И обнаруживает: одни «мы» работают по двенадцать часов — а другие «мы» вывозят прибыль за рубеж. Одни «мы» воюют — а другие «мы» отсиделись. Одни «мы» платят налоги — а другие «мы» их не платят. Одни «мы» производят — а другие «мы» присваивают произведённое.

Это не языковая проблема. Это — классовое противоречие. Не риторическое — материальное. «Мы» не работает не потому, что слова плохие — а потому, что материальные отношения не дают основания для «мы». Единство декларируется там, где объективно существует разделение.

Никаких «мы» нет уже несколько десятилетий. Мы — не один единый народ. Мы — два противоборствующих и враждующих класса. И причём наш класс, пролетарский, неуничтожим по своей природе: он — тот, кто производит, кто создаёт, без которого ничего не работает. А класс буржуазии — уничтожим. И это лишь вопрос времени и воли пролетариата.

Это не лозунг. Это — объективный закон. Пролетариат неуничтожим, потому что без труда ничего не существует. Уничтожь буржуазию — производство останется. Уничтожь пролетариат — остановится всё. Один класс — носитель жизни. Другой — носитель присвоения. Один не может исчезнуть, не исчезнув вместе со всем обществом. Другой может — и исчезнет, потому что присвоение чужого труда не вечный закон природы, а историческая форма, которая изживает себя.

Сталинский кирпич — классовый подход к нации — работает здесь прямо. «Нельзя серьёзно говорить о "культурной общности" нации, когда хозяева и рабочие одной и той же нации перестают понимать друг друга». Это написано в 1913 году. В 2026 году — звучит точнее, чем тогда. Рабочий и собственник одной нации не понимают друг друга — не потому что говорят на разных языках, а потому что живут в разных материальных мирах. Один — производит. Другой — присваивает прибавочную стоимость от произведённого. Между ними — не языковой барьер, а классовый.

Аппарат, который производит «патриотические уроки», — это та же машина, которая производит неравенство. Не разные аппараты — один. Система, которая остановила снятие, — не умеет снимать. А не умея снимать, она сливает. Сливает Родину и власть, сливает подвиг и подчинение, сливает «мы» и «они». А когда слияние лопается — лопает всё целиком. Потому что нет снятия, которое разделило бы живое от мёртвого.

Сегодня

Сегодняшняя политическая элита и крупный бизнес РФ — это те, кто сидят на шее народа. Не метафора — структура. Прибавочная стоимость, создаваемая трудом рабочего, инженера, учителя, врача, — уходит наверх. Часть — в налоги, часть — в прибыль, часть — в офшоры. Рабочий получает зарплату, на которую едва сводит концы с концами. Собственник получает прибыль, на которую покупает виллу за границей. И обоим говорят: «вы — один народ».

Неужели не поймут, что так не должно быть? Поймут — когда станет поздно. Как поняли в 1917-м. Класс, который сидит на шее, не слезает добровольно. Это не злой умысел — это объективный закон. Собственник, который перестанет присваивать прибавочную стоимость, перестанет быть собственником. Аппаратчик, который перестанет защищать свой аппарат, перестанет быть аппаратчиком. Их материальный интерес — не слезать. И они будут держаться — пока не скинут.

Сбросят. Раздавят. И сделают это образцово.

Сбросят — это не вопрос. Это — объективный закон. Класс, сидящий на шее, не слезает добровольно. Толстой это предчувствовал. Большевики это совершили. Сбросили. Раздавили сапогом. Топили баржами в Чёрном море. И — сделали это образцово. Со снятием.

Образцово — значит: раздавили мёртвое, сохранили живое, подняли выше. Раздавили класс эксплуататоров — и подняли производство. Раздавили наживу — и подняли науку. Раздавили мещанство — и подняли культуру. Не просто раздавили — а сняли. Взяли то, что было живого в старом обществе — знания, промышленность, школу, — отбросили то, что было мёртвым — эксплуатацию, ложь, рабство, — и подняли на новую ступень. Это и есть образцовое снятие. Это и есть то, за что Махатмы дали высший балл.

И сегодня — повторится. Не потому что кто-то этого хочет — а потому что объективный закон неумолим. Классовое противоречие накапливается. Элита не слезает. Народ терпит — но не вечно. И когда прорвёт — вопрос будет не «сбросят или не сбросят». Сбросят. Раздавят сапогом. Вопрос — «как». Со снятием — или без.

Со снятием — значит: раздавят класс эксплуататоров, но сохранят производство, инфраструктуру, знания. Возьмут живое — отбросят мёртвое — поднимут выше. Как в 1917-м. Раздавили — и подняли. Это — образцово. Это — метод. Это — диалектика.

Без снятия — значит: обрушат всё целиком. Как в 1991-м. Не раздавили элиту — элита сама перехватила обрушение и стала «олигархами». Не сохранили производство — растащили. Не подняли — обрушили. Вместе с партией рухнули наука, образование, оборона. Это — не образцово. Это — отсутствие метода. Это — атрофия.

Разница между 1917-м и 1991-м — не в жёсткости. В 1917-м было жёстче — топили баржами, расстреливали. В 1991-м — мягче: «приватизация», «шоковая терапия». Но в 1917-м — снятие: раздавили мёртвое, сохранили живое, подняли выше. В 1991-м — обрушение: не сняли, а обрушили. Жёсткость — не метод. Метод — это снятие. Можно быть мягким и обрушить всё. Можно быть жёстким и снять — образцово.

И сегодня — опять. Раздавим сапогом элиту. И сделаем это образцово — со снятием. Возьмём живое — заводы, шахты, инфраструктуру, знания, школу. Отбросим мёртвое — присвоение, неравенство, муляж-патриотизм, офшоры, виллы. Поднимем выше. Как в 1917-м. Как завещал Ленин. Как продолжил Сталин-Вождь. Как не смогли Хрущёв, Брежнев, Горбачёв — потому что не учились. Как должно — если восстановим метод.

Что это значит для патриотизма

Патриотизм в условиях классового разделения — всегда муляж. Не потому что люди не хотят любить Родину — а потому что Родина, которую им предлагают любить, — не их. Им предлагают любить Родину, в которой один производит, а другой присваивает. Один воюет, а другой торгует. Один платит, а другой уклоняется. Это — не Родина. Это — система эксплуатации, обёрнутая в патриотическую обёртку.

Настоящий патриотизм — не чувство к абстракции. Это чувство к конкретному: к земле, на которой работаешь, к людям, с которыми работаешь, к труду, который оставляешь. Рабочий любит не «Родину» как плакат — а завод, на котором его дед работал, и город, который он строит, и товарищей, с которыми он трудится. Это — живое. Это можно снять: сохранить любовь к месту, труду, людям — и отбросить муляж, который этой любовью торгует.

Но для этого нужно — снимать. А система не умеет. Она умеет — сливать. Сливать любовь к Родине с покорностью власти. Сливать подвиг с подчинением. Сливать «мы» с «они». А когда слияние лопается — лопает всё.

Семь пунктов Омелянчука — правильные. Но они не работают, пока классовое противоречие не названо. Нельзя «создать основания для любви» (пункт 1), когда материальные отношения эти основания разрушают. Нельзя «сделать "мы" реальным» (пункт 4), когда «мы» разделено на тех, кто производит, и тех, кто присваивает. Нельзя «разграничить Родину и власть» (пункт 2), когда власть — классовый инструмент присвоения.

Можно — только если назвать противоречие и снять его. Назвать — значит увидеть объективный закон: классовое разделение порождает муляж-патриотизм. Снять — значит изменить материальные отношения так, чтобы «мы» стало реальным: не в словах, а в труде, в собственности, в распределении. Снять — значит раздавить класс, который присваивает, и поднять класс, который производит. Образцово. Со снятием.

СТАЛИНСКАЯ ШКОЛА — СНЯТИЕ, КОТОРОЕ АППАРАТ ИСКАЗИЛ

Реформа школы как снятие

Реформа школы 1930-х — это снятие в образовании. Сталин-Вождь взял живое из дореволюционной гимназической традиции — учебник Киселёва (1892), предметность, уроки, экзамены, классы — отбросил мёртвое 1920-х (бригадно-лабораторный метод, отмену оценок, «обществоведение» вместо знаний), поднял выше. Киселёв — статский советник, гимназический учитель, создававший учебники снизу, из практики. Один из комментаторов на сайте «Сталинский букварь» пишет: «Какой же это сталинский учебник? Это гимназический дореволюционный курс». И он прав — и неправ. Прав, потому что Киселёв — дореволюционный. Неправ, потому что Сталин взял Киселёва не из ностальгии — а из снятия: сохранил живое, отбросил мёртвое, поднял выше.

Букварь «Мы — не рабы, рабы — не мы» — это не схема и не катехизис. Это формула свершившегося снятия. Рабы — сняты. Раздавлены. Мы — не рабы. Это констатация факта. Это — боевой клич, как «За Родину! За Сталина!». Ребёнок, который читает это, усваивает не только буквы — он усваивает: ты не раб. Ты — свободен. Это — не идеологическая директива. Это — результат революции, результат снятия.

Где аппарат исказил

Но аппарат, который выполнял реформу, исказил снятие. Там, где Сталин-Вождь брал живое — аппарат добавлял мёртвое. Стихи про вождя в букваре — это не снятие, а лесть. Портрет Сталина в первом абзаце учебника истории — не снятие, а канонизация. Постановление 1934 года требовало «живой, занимательной истории» — а аппарат сделал учебник Шестакова, где первый абзац про вождя. Призвали к живому — аппарат сделал схему.

Это тот же механизм, что и в философии. Сталин-Вождь продолжал снятие на практике. Аппарат — искажал. Сталин требовал живого — аппарат делал схему. Сталин брал Киселёва — аппарат добавлял стихи про вождя. Сталин говорил «живая история» — аппарат печатал портрет. Аппарат не понимал живого. Аппарат понимал — схему. И делал схему. И объявлял её единственно верной.

Хорошие учебники — из практики, из снятия. Плохие — из аппаратной схемы. Это не оценка. Это — структура. То, что создано снятием, — работает. То, что создано аппаратом, — атрофируется. Один Вождь — два результата: живое (снятие) и мёртвое (схема). Вождь делал живое. Аппарат — мёртвое. И когда Вождь умер — мёртвое осталось. А живое — обрушил Хрущёв, потому что не умел снять.

ЧЕГО НЕ ВИДИТ ОМЕЛЯНЧУК

Омелянчук видит результат: слова не рождают чувства. Пропаганда не рождает любви. Между словами и реальностью — пропасть. Он предлагает семь шагов, чтобы преодолеть пропасть.

Но он не видит, почему пропасть возникает. Не видит механизм, который создаёт пропасть снова и снова.

Механизм — один. После остановки снятия: живое заменяют схемой. Схему объявляют единственно верной. Транслируют как знание. Способность атрофируется. Этот механизм работал в философии (Митин, «Краткий курс»), в литературе (Крапивин дефицитен), в школе (аппарат исказил снятие), в патриотическом воспитании (живое единство «За Родину! За Сталина!» обрушил Хрущёв, не умевший снять).

Омелянчук пишет: «Если мы хотим получить человека, способного нести ответственность за страну, его необходимо учить думать, сравнивать, понимать причинно-следственные связи, видеть противоречия и принимать нравственные решения» (пункт 5). Это — программа диалектического мышления. Но система, которая остановила снятие, не может этому научить. Она может только — произносить правильные слова. А когда слова не работают — произносить ещё больше слов. Это и есть онтологическое противоречие: не избыток слов, а отсутствие метода за словами.

КРАПИВИН КАК АЛЬТЕРНАТИВА, КОТОРУЮ ВЫТЕСНИЛИ

Крапивин делал в литературе то, чего Омелянчук просит от школы: учил действовать на своём месте, не через пропаганду, а через живое. Не «будь как Володя Дубинин» — а «ты прав, старшие — нет, что ты сделаешь?». Не подвиг — а поступок. Не «если завтра война» — а «что ты сделаешь сегодня».

Крапивин учил снятию. Не отрицанию подвига — он не отрицал. Не слепому повторению — повторить нельзя, другие обстоятельства. А превосхождению: суть подвига — мужество, верность, стойкость — сохраняется, но переносится на новую ступень, в новые обстоятельства, в новую реальность. Это и есть диалектическое снятие — в детской, обыденной, но настоящей форме.

И Крапивин был — дефицитным. Потому что учил тому, чего система не умела. Тот же механизм: живое вытесняется схемой, схема канонизируется, способность атрофируется.

Омелянчук видит результат — дети не верят «патриотическим урокам». Но он не видит, что Крапивин, который решал эту задачу, был вытеснен той же системой, которая теперь проводит эти уроки. Аппарат, который остановил снятие, не умеет и воспитывать. Он умеет — отчитываться.

СЕМЬ ПУНКТОВ, КОТОРЫЕ ТРЕБУЮТ МЕТОДА

Семь пунктов Омелянчука — правильные. Но каждый требует того, чего у системы нет: метода.

Пункт 1: «Не требовать любви — создавать основания». Создание оснований — это снятие: найти в реальности живое, что может стать основой чувства, и отбросить мёртвое, что мешает. Но система не умеет снимать. Она умеет требовать.

Пункт 2: «Разграничить Родину и власть». Разграничение — это снятие: отделить живое (Родина) от мёртвого (власть, которая подменяет собой Родину). Но система, которая после Хрущёва обрушила единство «За Родину! За Сталина!» вместо того, чтобы снять его, не умеет разделять. Она умеет обрушивать.

Пункт 3: «Отвечать на вопрос "зачем?"». Ответ на «зачем» — это диалектический вопрос: какая цель, какое противоречие разрешается, какой результат. Но система, которая заменила метод на катехизис, не отвечает на «зачем». Она отвечает на «как». Как провести урок. Как заполнить отчёт. Как отчитаться.

Пункт 4: «Делать "мы" реальным». Реальное «мы» — это не декларация, а снятие: найти то общее, что связывает людей реально — через труд, через место, через ответственность — и отбросить то, что только декларируется. Но «мы» не может стать реальным, пока существуют два класса — один производит, другой присваивает. Реальное «мы» возможно только через снятие классового противоречия.

Пункт 5: «Не подменять воспитание пропагандой». Это — главный пункт. Подмена воспитания пропагандой — это и есть замена живого схемой. Но система делает это не потому что хочет плохого — а потому что аппарат, получивший монополию на воспитание, заинтересован в отчёте, а не в результате. Нордвиг в комментарии видит это: «Это всё не про любовь к Родине, а про отчёты начальству». Тот же аппарат, тот же классовый интерес посредственности.

Пункт 6: «Возвращать чувство участия». Участие — это не присутствие на мероприятии. Участие — это способность осмыслять своё место и действовать. Но системе нужен исполнитель, не осмысляющий. А участие без осмысления — не участие, а подчинение.

Пункт 7: «Не бояться трудных разговоров». Трудный разговор — это разговор, в котором есть противоречие. Но система, которая не умеет снимать противоречия, боится их. Она загоняет противоречие под схему — и делает вид, что его нет. А когда оно прорывается — не осмысляет, а подавляет. Или — обрушивает.

Каждый из семи пунктов — это призыв к снятию. Но снятие требует метода. Метод — это диалектика, которую Ленин применял и завещал, которую Сталин-Вождь продолжил на практике, но которую аппарат остановил в теории. Закон отрицания отрицания, который аппарат выбросил. Гегелевская «Наука логики», которую аппарат не читал. Гносеология, которой в катехизисе нет.

ВЫВОД

Снятие было. Большевики с Лениным совершили его в высшей форме — и это зафиксировано документально. Письмо Махатм Мории и Кут Хуми, привезённое Рерихом в Москву в 1926 году, — высший балл. «Мы признали своевременность Вашего движения». «Привет вам, ищущим Общего Блага!»

Сталин — Вождь, Отец единого народа — продолжил снятие на практике. Индустриализация. Реформа школы. Победа в войне. «За Родину! За Сталина!» — боевой клич, выражение единства, рождённого снятием. Не слитие — единство. Живое, реальное, добытое в труде и в бою.

Но аппарат — карьеристы Митин, Юдин, Ральцевич — остановил снятие в теории. Превратил живой метод в катехизис. Не по приказу Вождя — по собственной инициативе. Потому что снятие — угроза для посредственности. Диалектик, знающий метод, — опасен. А заучивший катехизис — управляем.

А после смерти Вождя — обрушение. Хрущёв не снял — обрушил. Вместе с ошибками обрушил Вождя. Вместе с Вождём — единство. Вместе с единством — Родину. Для миллионов «За Родину! За Сталина!» было живым. Хрущёв убил — не снял. Не отделил живое от мёртвого — обрушил целиком. Брежнев не снял — забыл. Горбачёв не снял — сломал. Потому что ни одного не учили снимать. Их учили заучивать. А заученная схема, когда реальность перестала соответствовать, — не работает.

И сегодня — наследники аппарата, а не наследники снятия. «Патриотические уроки», муляж, отчёты — это продолжение не Ленина, не Сталина-Вождя, а Митина. Не снятия, а катехизиса. Не метода, а схемы.

А материальная основа муляжа — классовое противоречие. Никаких «мы» нет уже несколько десятилетий. Мы — два класса. Один производит — другой присваивает. Один неуничтожим — другой уничтожим. И пока это противоречие не названо и не снято, никакие «патриотические уроки» не создадут любви. Потому что нельзя любить то, что тебя эксплуатирует. Можно — только подчиняться. А подчинение — не любовь. Подчинение — верноподданность.

Толстой предчувствовал: сбросят и раздавят сапогом. Так и вышло. Сбросили. Раздавили. Топили баржами в Чёрном море. Сняли — образцово. Раздавили мёртвое — подняли живое. Раздавили класс — подняли производство. Раздавили эксплуататоров — подняли народ. Вот это — снятие так снятие.

И сегодня — опять. Раздавим сапогом элиту. И сделаем это образцово — со снятием. Возьмём живое — заводы, шахты, инфраструктуру, знания, школу. Отбросим мёртвое — присвоение, неравенство, муляж-патриотизм, офшоры, виллы. Поднимем выше. Как в 1917-м. Как завещал Ленин. Как продолжил Сталин-Вождь. Как не смогли Хрущёв, Брежнев, Горбачёв — потому что не учились. Как должно — если восстановим метод.

Не «сбросят или не сбросят». Сбросят. Раздавят. Не «снимут или раздавят». Снимут — раздавив. Образцово. Сохранив живое. Отбросив мёртвое. Подняв выше. В этом — метод. В этом — диалектика. В этом — то, чему Махатмы дали высший балл.

Начинается с одного вопроса: не «кто виноват?» — а «какой объективный закон действует здесь?» Не «почему они не любят Родину?» — а «какие реальные отношения порождают отсутствие любви?» Не «как заставить чувствовать?» — а «что мешает чувствовать?»

Это и есть первый шаг — от верноподданности к мышлению, от муляжа к живому, от слов к реальности. Не вверх — внутрь. Не к авторитету — к причине.

А причина — в методе. Метод — в снятии. Снятие — в законе. Закон — в диалектике. Диалектика — в Гегеле. Гегель — в Ленине. Ленин — применил и завещал. Сталин-Вождь — продолжил на практике. Аппарат — остановил в теории и уничтожил носителей. Хрущёв — обрушил, не сняв. М. В. Попов — восстанавливает. Крапивин — делал в литературе, не зная терминов. Толстой — предчувствовал, не зная выхода. Омелянчук — видит результат, не зная причины. Махатмы — признали и дали высший балл.

Эта статья — связывает. Симптом — с причиной. Программу — с методом. Слово «патриотизм» — со словом «снятие». Потому что без снятия патриотизм — муляж. А со снятием — живое.

Когда труду принадлежат
Плоды его же воли,
Не нужен людям бутират,
Дурманящие соли,

Не нужно тайных мест искать
Играя с жизнью в прятки
Не нужно притворяться, лгать
Давать кому то взятки,

Любовь тогда лишь расцветëт
Расправит свои крылья
Когда корысть в сердцах умрëт –
Потухнит от бессилья,

Не будет у любви границ
И рассовых различий
Национальных небылиц
И глиняных величий

Но чтобы этого достичь
Чтоб так нам измениться
Не нужно Господа молить
И драть перо жарптицы

Всë дело в базисе, да в нëм
Да, в средствах производства
Отжали их у нас враньëм
И породили скотство

До тех же пор пока они
Во власти мерзкой свиты,
Не видеть никому любви
От нечисти отмытой.