В знойные восьмидесятые годы судьба забросила меня в Индию: я работала переводчиком на масштабной стройке металлургического гиганта. В ту пору Советский Союз активно помогал «развивающимся» странам, возводя заводы, морские порты и гигантские плотины. Жизнь советских командировочных протекала в обособленном поселке, расположенном неподалеку от строительной площадки.

Наш рабочий городок был невелик, но колоритен. Вдоль пыльных улиц жались крохотные индийские лавочки, где предприимчивые местные жители торговали всем на свете: от свежих лепешек и дешевых резиновых шлепанцев до потрепанных книжек и загадочных тибетских снадобий. В ответ на эти материальные блага наша русская колония щедро делилась пищей духовной. Центром притяжения стал так называемый «Русский клуб» — просторное здание, где разместилась библиотека, где по выходным крутили советское кино и где, что самое главное, работали курсы русского языка.

Неожиданная нагрузка и первый студент

Преподавание на этих курсах вменялось в прямую обязанность каждому штатному переводчику. Это была классическая неоплачиваемая «общественная нагрузка», за выполнением которой начальство следило с пугающей строгостью. Мы, переводчики, измотанные основной работой на стройке, втайне лелеяли надежду: индийцы, столкнувшись с непроходимыми дебрями русской грамматики, падежами и спряжениями, быстро остынут к «великому и могучему». Но мы недооценили местное население. Любознательных и поразительно трудолюбивых студентов оказалось пугающе много. В основном это были ребята из местных медицинских и политехнических колледжей. Подозреваю, что в нашем захолустном Марафари бесплатные курсы были едва ли не единственным доступным культурным развлечением для молодежи.

Я приехала на завод в декабре, когда группы были уже давно укомплектованы. «До начала нового учебного года еще уйма времени, можно расслабиться», — легкомысленно подумала я. Как же я ошибалась! Буквально через пару недель старший переводчик огорошил меня новостью: одного из наших коллег экстренно переводят в Дели, и вся его учебная нагрузка переходит ко мне.

— Не переживай ты так, — попыталась утешить меня заведующая курсами, видя мое вытянувшееся лицо. — В его группе остался всего один-единственный студент. Какой-то местный чиновник, почти пенсионер. Говорят, редкостный чудак...

Смирившись с неизбежным, после тяжелой заводской смены я поплелась в библиотеку. Из методических материалов мне удалось отыскать лишь пару тонких брошюр «Русский язык для начинающих», детскую тетрадку-пропись и сказку «Маша и медведи», напечатанную огромным шрифтом. Вооружившись этим нехитрым арсеналом, я отправилась на поиски своего первого ученика.

«Вечер добрый, мадам!»

Перед входом в клуб, на старой деревянной лавочке, сидел щуплый старичок. Одетый в просторную рубаху навыпуск и белоснежные штаны, он по-мальчишески болтал ногами, обутыми в те самые копеечные резиновые тапки, и был полностью поглощен чтением свежего выпуска газеты «Индиан таймс».

«Слава богу, дедушка хотя бы читает по-английски», — с облегчением выдохнула я. Коллеги часто жаловались, что заниматься со студентами, владеющими исключительно хинди или редкими местными диалектами, — это настоящая пытка.

Заметив мое приближение, старик аккуратно свернул газету, неторопливо поднялся и отвесил мне церемонный, почти театральный поклон:

— Вечер добрый, мадам! Вы моя новая учительница?

Я застыла. Фраза была произнесена на абсолютно безукоризненном русском языке, лишь с едва-едва уловимым, даже приятным акцентом. Оправившись от шока, я мысленно одернула себя: скорее всего, хитрый дедушка просто зазубрил парочку приветственных фраз, чтобы пустить пыль в глаза молодой преподавательнице.

Пройдя в аудиторию, я с деловым видом разложила на столе свои библиотечные сокровища. Старик вежливо взял в руки «Машу и медведей» и несколько долгих минут с искренним, почти детским удовольствием разглядывал незамысловатые иллюстрации. Затем он спохватился, отложил книжку и виновато улыбнулся:

— Простите великодушно, я совершенно забыл представиться! Мое имя Дэнис. А фамилия — Перейро.

Я снова опешила. Фамилия звучала совершенно не по-индийски, вызывая в памяти скорее страницы приключенческих романов Жюля Верна. Псевдоним? Прочитав в моих глазах немой вопрос, старик охотно пустился в объяснения:

— Я родом из южного штата Керала. Моим далеким предком был настоящий португальский мореплаватель, который прибыл к берегам Индии в составе экспедиции самого Васко да Гамы...

Слово за слово, и выяснилась совершенно поразительная картина. Оказалось, что мой ученик Дэнис Перейро — настоящий полиглот. Помимо английского, он в совершенстве владел хинди (выучил еще в школе), прекрасно говорил на урду (родном языке мужа его старшей дочери) и даже понимал китайскую речь, хотя и сокрушался, что так и не осилил написание сложных иероглифов.

— Послушайте, Дэнис, — осторожно, чтобы не обидеть, спросила я. — У вас такой багаж знаний... Зачем вам понадобился еще и русский язык?

— Понимаете, мадам, я ведь уже не молод, — вздохнул индус. — Стал замечать за собой рассеянность, забывчивость. А мой племянник, он преподает в медицинском колледже, как-то дал мне совет: чтобы тренировать память, нужно начать учить какой-нибудь невероятно сложный язык. Предлагал классическую латынь или русский. Я выбрал русский. Начал учить — и знаете, так увлекся!

— И что же вас так сильно увлекло?

— Лев Николаевич Толстой! — глаза старика загорелись. — Я всю жизнь мечтал прочитать его великие произведения в оригинале. А еще — ваша невероятная русская поэзия...

Я покраснела, незаметно смахнула со стола сказку про Машу и медведей, спрятав ее в ящик, и машинально поинтересовалась:

— И кто же ваш любимый поэт?

— О, их очень много, — застенчиво улыбнулся Дэнис. — Пушкин, Блок... Но самый-самый любимый, трогающий за душу — это Сергей Есенин!

— Вы... вы можете прочитать что-нибудь из Есенина наизусть? — недоверчиво спросила я.

То, что произошло дальше, я не забуду никогда. Помимо феноменальных лингвистических способностей, у этого скромного индуса обнаружился потрясающий, глубинный актерский дар. Такого пронзительного, полного светлой тоски и неподдельной боли исполнения строк русского поэта я не слышала даже от соотечественников:

Покинул я родимое жилище. Голубчик! Дедушка! Я вновь к тебе пишу, У нас под окнами теперь метели свищут, И в дымовой трубе протяжный вой и шум...

— Дэнис... вы, должно быть, очень давно изучаете русский? — только и смогла вымолвить я, когда он закончил.

— Давненько, — степенно покачал головой старик. — Месяцев восемь уже...

Это исконно русское, уютное словечко «давненько» добило меня окончательно. Стало ясно: этот человек не просто вызубрил сухую грамматику. Он сумел пропустить чужой язык через себя, уловив те тончайшие смысловые оттенки, которые недоступны большинству иностранцев. Такого нельзя добиться одной лишь зубрежкой или хорошей памятью. Здесь требовалось абсолютное, врожденное чувство языка — дар, которым, к слову, обделены даже некоторые наши современные литераторы.

Тем временем Дэнис деловито извлек из кармана своих широких штанов стопку небольших бумажек, скрепленных обычной канцелярской скрепкой. Разложив их передо мной, он начал делиться своими методами:

— Видите ли, у меня есть страсть — я садовод-любитель. Когда ты ковыряешься в земле, физически заняты только руки, а вот голова остается совершенно свободной. Я и придумал: беру с собой карточки и учу новые слова или стихотворения прямо во время прополки грядок. Поразительно удобно! Правда, когда приходит время муссонов и льют дожди, в саду долго не поработаешь. В такие дни мы садимся с женой, и я читаю ей вслух «Анну Каренину» — мой самый любимый роман у Толстого...

— Ваша супруга тоже изучает русский язык? — изумилась я.

— Нет, что вы! — искренне расхохотался Дэнис. — Моя жена не знает ни одного языка, кроме родного тамильского.

— Но позвольте... Насколько я знаю, Толстого никогда не переводили на тамильский!

— К моему огромному сожалению, это так, — огорченно кивнул дед. — Именно поэтому мне приходится делать синхронный перевод прямо с листа, читая русскую книгу. Но поверьте, это совсем несложно!

Дэнис сосредоточенно зашелестел своими бумажками, а я сидела, потеряв дар речи:

— Вы... вы еще и тамильский знаете?!

Зеленый олень и несбыточная мечта

На следующий день в офисе переводчиков я взахлеб рассказывала коллегам о своем феноменальном студенте. К моему удивлению, бурного восторга история не вызвала. Оказалось, что подобные самородки здесь не редкость.

— Ой, да ты еще не слышала, как местные поют! — отмахнулся один из инженеров. — У меня в бригаде есть электрик, так он недавно такой концерт закатил — я словно на премьере в Большом театре посидел. Говоришь, твой дед четыре языка знает? Эка невидаль для Индии!

— Шесть, — тихо, но твердо поправила я. — Он свободно владеет шестью языками.

С того дня наши занятия с Дэнисом стали регулярными. Очень скоро я поймала себя на мысли, что считаю дни до наших уроков. Помимо невероятно острого для его почтенного возраста ума и редчайшей доброжелательности, Дэнис обладал магнетическим зарядом здорового оптимизма. Его взгляд на мир кардинально отличался от моего, привычного советского, и это завораживало.

В нашем пыльном Марафари выходные тянулись мучительно долго — пойти было абсолютно некуда. Лишь самые обеспеченные слои населения могли позволить себе роскошь поездки за развлечениями в шумную Калькутту. Поэтому, когда Дэнис пригласил меня к себе в гости на воскресный чай, я согласилась не раздумывая.

Идти пришлось пешком. Понятия «общественный транспорт» в нашей индийской провинции попросту не существовало. Функцию такси выполняли традиционные рикши, однако советским гражданам было строжайше, под угрозой увольнения, запрещено пользоваться их услугами. Идеология гласила: эксплуатация человека человеком недопустима для строителя коммунизма. И как ни бился наш старший переводчик, доказывая высокому московскому начальству, что жалкие гроши, уплаченные рикше за проезд, — это его единственный шанс накормить семью и не умереть от голода, запрет оставался в силе.

Чтобы срезать путь, я свернула на узкую тропинку, петляющую через колоссальный пустырь. Это гиблое место было неиссякаемым источником лживых предвыборных обещаний для местных депутатов: сюда десятилетиями свозили строительный мусор со всей округи. Слева от пустыря зияли охладительные пруды завода — две гигантские, уродливые лужи грязной воды с осыпающимся земляным валом вместо берегов. Пейзаж навевал беспросветную тоску.

Домик Дэниса я отыскала быстро. Но стоило мне переступить калитку, как я замерла в немом восхищении. Его маленький садик был настоящим произведением искусства. Здесь цвело буквально все: невероятные розы глубокого вишневого оттенка с изящной золотистой каймой на лепестках, пузатые кадки с дурманящим жасмином и благородными магнолиями, пышные кусты редкой тибетской сирени.

А в самом центре идеально подстриженной лужайки стоял... огромный зеленый олень с гордо закинутыми на спину ветвистыми рогами.

Я, как завороженная, ходила кругами вокруг этой живой скульптуры. В тогдашнем СССР термина «ландшафтный дизайн» не знал никто, и этот ботанический шедевр казался мне магией.

— Потрясающе! Как вам это удалось?! — выдохнула я.

— О, здесь нет абсолютно ничего сложного, мадам, — скромно пожал плечами Дэнис. — Сначала вы берете жесткую проволоку и плетете из нее каркас нужной формы. Затем надежно вкапываете конструкцию в землю, а внутрь высаживаете любой вьющийся вечнозеленый кустарник. А дальше нужен только уход: вовремя поливать, удобрять, подрезать лишние веточки... Если набраться терпения, то лет через пять-шесть на вашей лужайке может поселиться кто угодно: хоть двугорбый верблюд, хоть присевший перед прыжком тигр. Все ограничено лишь фантазией садовника!

Дэнис провел меня на крошечную, уютную веранду, налил ароматного чая и, понизив голос, словно доверяя величайшую тайну, начал рассказывать о своей заветной мечте.

Оказывается, он уже очень давно задумал невероятное: превратить тот самый ужасающий мусорный пустырь у завода в настоящий «Сити-парк» — городской сад отдыха, и подарить его родному городу. Старик с лихорадочным блеском в глазах развернул передо мной на столе ватманы с детальными чертежами и схемами.

— Смотрите! Вот здесь, у входа, мы разобьем огромный розарий. А вот тут, — его узковатый палец с въевшейся землей скользнул по бумаге, — я планирую возвести каскад альпийских горок. Слева, прямо у охладительных прудов, раскинется классическая английская лужайка для пикников. А в центре сделаем настоящее поле для крикета! Правда ведь, грандиозно задумано?

Парк? На свалке?! Я спустилась с небес на землю и попыталась максимально тактично, но твердо вернуть старика к реальности:

— Дэнис, послушайте меня. Это же колоссальная территория! Чтобы только расчистить этот авгиев хлам и вывезти строительный мусор, вам понадобится не один грузовик и целая бригада наемных рабочих на несколько недель. А саженцы? А тонны удобрений, семена, инструменты? Где вы возьмете на все это деньги?

— Деньги — это совершенно не проблема! — с обезоруживающим простодушием отмахнулся дед. — Я ведь очень скоро выхожу на пенсию. Так что средства будут...

— Но пенсия — это же копейки! Дэнис, неужели вам не хочется наконец-то отдохнуть? Вы честно трудились всю жизнь. Займитесь своим чудесным садиком в свое удовольствие, нянчите внуков...

Мой удивительный ученик посмотрел на меня с легкой, снисходительной полуулыбкой и произнес фразу, всю глубину которой я смогла осознать лишь спустя много лет:

«Человек никогда не должен недооценивать своего места на этой Земле, мадам!»

Затем он терпеливо, как маленькому ребенку, объяснил мне нюансы индийского законодательства. Оказалось, существует государственная пенсионная программа: госслужащий при выходе на заслуженный отдых имеет право отказаться от ежемесячных выплат и вместо этого получить всю сумму сразу, единым крупным траншем. Обычно на эти солидные рупии пожилые индийцы открывают семейные лавочки, оплачивают свадьбы дочерям или учебу сыновьям в престижных колледжах.

Выслушав его, я предприняла последнюю, отчаянную попытку воззвать к голосу разума:

— Дэнис, опомнитесь! Вы вложите все сбережения в общественный пустырь. А когда станете совсем немощным? А если, не дай бог, серьезно заболеете? На что вы будете жить, чем платить врачам?!

Старик выпрямил спину и с невероятным, тихим достоинством ответил:

— У меня трое взрослых сыновей и две замечательные дочери. Они меня не оставят. А мне самому для счастья нужно совсем немного: чашка крепкого чая да горстка вареного риса...

Вечером Дэнис, как истинный джентльмен, проводил меня до самых ворот нашего охраняемого поселка. Мы тепло попрощались, и он зашагал прочь, тихо шлепая по пыли своими неизменными резиновыми тапками. Я еще очень долго стояла у ворот, глядя ему вслед и испытывая сложный коктейль из жалости и восхищения.

Борьба с ветряными мельницами

С того памятного дня Дэнис развил бурную деятельность. Он неутомимо обивал пороги всевозможных бюрократических инстанций, пытаясь выбить разрешения и заручиться поддержкой чиновников муниципалитета, дирекции нашего металлургического завода и просто неравнодушных жителей городка.

Реакция общества была предсказуемо разной. Кто-то искренне восхищался и обещал посильную помощь, у других неуемный энтузиазм старика вызывал лишь глухое раздражение. Нашлось немало и тех, кто открыто крутил пальцем у виска, глядя на Дэниса как на городского сумасшедшего. Положа руку на сердце, я и сама почти не верила в успех этой утопии. Мой деликатный, мягкий ученик с его любовью к Есенину и Толстому совершенно не монтировался в моем сознании с образом жесткого прораба, способного вытянуть на своих плечах столь масштабную стройку.

Но я забыла о главном: в жилах этого щуплого старика текла кровь упрямого португальского мореплавателя!

Спустя несколько дней секретарша нашего грозного советского директора шепнула мне в коридоре: — Слушай, твой дед-индус вчера приходил. Полдня у нас в приемной на стуле просидел, ждал аудиенции... — И чего добивался? — насторожилась я. — Да просил отдать ему лом огнеупорных кирпичей! Тех самых, что остались как брак после укладки доменной печи. Представляешь?

Я лишь тяжело и сочувственно вздохнула. Наш директор был мужиком крутым и относился к той породе номенклатурных руководителей, у которых, как говорится, зимой снега не допросишься даже под страхом расстрела.

К сожалению, увидеть своими глазами, чем завершилась эпическая битва за Сити-парк, мне тогда было не суждено. Буквально через пару недель меня срочно командировали на другой строительный объект в соседнем штате, а еще через полгода я пошла на повышение и перебралась в Дели.

Накануне отъезда из Марафари я успела забежать к Дэнису, чтобы попрощаться.

— Счастливой дороги, мадам! — тепло улыбнулся старик, крепко пожимая мою руку двумя своими. — Но вы дайте мне слово, что обязательно вернетесь сюда лет через шесть. Вот увидите, здесь будет невероятно красиво!

Я опустила глаза и промолчала. Внутри скребло чувство вины, мне было невыносимо грустно и очень неловко за свое железобетонное, циничное неверие в его мечту.

Двадцать лет спустя

...Время летит незаметно. Прошло долгих двадцать лет, прежде чем судьба снова подарила мне встречу с Индией. На этот раз я прилетела в Калькутту вместе с мужем по делам бизнеса. Когда у нас образовалась свободная от переговоров неделя, мы с радостью приняли предложение индийских партнеров: взяли комфортабельный офисный автомобиль с водителем и отправились в путешествие на запад страны. Я давно мечтала увидеть Варанаси — легендарный город, который на Западе чаще называют Бенаресом, идейную и духовную столицу для буддистов и индуистов всего мира.

Мы проехали вглубь страны около трехсот миль, наслаждаясь пейзажами за окном. И вдруг, на очередной развилке, прямо под стандартным синим дорожным указателем со стрелкой «Марафари — 100 миль», мой взгляд выхватил огромный, свежевыкрашенный щит с ярко-зелеными буквами:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СИТИ-ПАРК ДЭНИСА»

Сердце екнуло и пустилось вскачь.

— Поворачивай! — чуть ли не закричала я водителю, пугая мужа. — Мы срочно едем в Марафари!

...Обливаясь потом от волнения и предвкушения, мы вышли из машины у ворот парка. Местный смотритель, обрадованный визитом сразу двух респектабельных иностранных туристов, любезно вызвался провести для нас персональную экскурсию.

Я шла по аллеям, и мне буквально приходилось задерживать дыхание, чтобы не разрыдаться от переполнявших эмоций. Все... Абсолютно всё вокруг было в точности таким, каким чертил на своих ватманах тот щуплый дедушка двадцать лет назад!

Роскошный розарий источал сладкий аромат, густые заросли жасмина создавали спасительную тень, а мощные кусты тибетской сирени поражали буйством красок. На краю идеальной, словно сошедшей с открытки английской лужайки стоял очаровательный слоненок с огромными ушами — очередная потрясающая зеленая скульптура, плод титанического многолетнего труда гениального садовода.

Мы неспешно добрели до берега живописного, сверкающего на солнце озера. «Господи, неужели это те самые зловонные охладительные пруды?» — мысленно ахнула я. Вода была настолько чистой, что в ее зеркальной глади, словно в картине, отражались плывущие высоко в небе белоснежные курчавые облака.

— Ничего себе, какие здесь гигантские кувшинки! — искренне восхитился мой муж, указывая на воду.

— Это не просто кувшинки, сэр. Это священный цветок нашей Индии — благородный лотос, — с нескрываемой гордостью пояснил смотритель. — Чтобы полюбоваться на их цветение, к нам теперь привозят специальные экскурсии даже из самого Дели!

Я опустила взгляд под ноги. Аккуратная пешеходная дорожка, вьющаяся вдоль берега, была филигранно вымощена мелкими серыми камешками. Я присела на корточки и провела по ним рукой. Сомнений быть не могло: это был тот самый битый огнеупорный кирпич, который Дэнис все-таки выбил у нашего несговорчивого директора!

Внезапно из кустов на дорожку грациозно, с королевским достоинством вышла изящная белая птица с забавным хохолком на голове. Она замерла, пару мгновений внимательно, бусинками глаз изучала непрошеных гостей, а затем с тихим, завораживающим шорохом развернула свой колоссальный белоснежный хвост-веер. Казалось, он соткан из тончайших, невесомых кружевных лепестков.

Мы с мужем в один голос ахнули от восторга.

— А ведь когда-то давным-давно на этом самом месте был лишь ужасный, мертвый пустырь, заваленный мусором, — негромко произнес смотритель, глядя на павлина.

— А в грязных охладительных прудах водились только ужасные, пупырчатые лягушки, — с теплой улыбкой подхватила я.

Смотритель резко обернулся и в изумлении вскинул брови: — Но... откуда вы можете это знать, мадам?

— Много-много лет назад я работала здесь, на строительстве завода...

Глаза индуса расширились, лицо озарилось пониманием: — Боги! Значит... значит, вы должны были лично знать господина Дэниса Перейро?!

Я молча, боясь расплескать эмоции, кивнула.

— О, господин Дэнис был совершенно удивительным, великим человеком! Хотя при жизни многие глупцы и считали его просто одержимым чудаком, — с глубокой, светлой грустью в голосе произнес смотритель. — Знаете, у него была любимая фраза, которую он постоянно повторял нам всем во время работы. Он говорил: «Бог каждому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант. И Он возлагает на нас священный долг — ни в коем случае не зарывать этот талант в землю...». Я точно не помню, но, кажется, Дэнис говорил, что это изречение какого-то мудрого древнекитайского философа...

— Нет, — мой голос предательски дрогнул. — Это слова замечательного русского писателя Ивана Алексеевича Бунина...

Я почувствовала, как к горлу стремительно подкатывает горячий, тугой ком невыплаканных слез.

— Простите мне мою бестактность, мадам, — смотритель сделал шаг ближе и очень внимательно, с безграничным уважением посмотрел мне в глаза. — Вы упомянули, что были знакомы с господином Перейро. Смею ли я спросить... он был вашим другом?

С трудом сглотнув ком в горле и смахнув набежавшую слезу, я выпрямилась и тихо, но очень твердо ответила:

— Он был моим Учителем. И я невероятно этим горжусь!

Одесса. Галина Короткова