Мой дорогой читатель, снова сядем у камина. Огонь трещит, чай остывает. И сегодня мы поговорим об одном из самых скандальный мифов. Убийство Бориса Немцова 27 февраля 2015 года на Большом Москворецком мосту — одно из тех событий, где простой ответ был предложен почти мгновенно. «Кремль заказал». В этой версии есть всё, что мы уже научились узнавать с первого взгляда: злодей наверху, невинная жертва, тайные нити. И она объясняет всё — а значит, как мы уже не раз говорили, не объясняет ничего.

Что известно официально: приговор и его фигуранты

Начнём с фактов, которые не оспариваются. 13 июля 2017 года Московский окружной военный суд вынес приговор пятерым фигурантам дела. Все они были признаны виновными коллегией присяжных. Заур Дадаев, отставной лейтенант батальона «Север», был признан непосредственным исполнителем убийства и получил 20 лет колонии строгого режима. Остальные получили сроки от 11 до 19 лет. Следствие отвергло религиозные мотивы и заявило, что подсудимые действовали из корыстных побуждений.

Трещина первая: заказчик назван

Следственный комитет России официально назвал имя заказчика и организатора убийства. Это Руслан Мухутдинов, бывший офицер батальона «Север». Он был заочно арестован 8 ноября 2015 года и объявлен в федеральный и международный розыск. В 2026 году Интерпол также объявил его в розыск. По данным правоохранительных органов, он покинул Россию по поддельному паспорту и, предположительно, находится в Объединённых Арабских Эмиратах.

И вот здесь, мой читатель, начинается самое интересное. Мухутдинов — не Кремль. Он — не Путин. Он — бывший офицер батальона «Север». Это не значит, что за ним не могут стоять другие люди. Но это значит, что прямая линия от Мухутдинова к Кремлю не доказана. Она — предполагается. Некоторыми. Но не следствием. Адвокат семьи Немцова Вадим Прохоров заявил, что Мухутдинов «имеет прямое отношение к убийству», но не нужно «преувеличивать или преуменьшать его роль»: «Он, скорее, исполнитель, организатор». Семья Немцова не будет требовать компенсацию с исполнителей: «Нам нужно, чтобы убийство было раскрыто, а брать кровавые деньги неправильно».

Трещина вторая: рейтинги партий и «эффект Крыма»

А теперь давай посмотрим на политический контекст, в котором произошло убийство. И здесь цифры говорят сами за себя. По данным «Левада-центра», в январе 2015 года за «Единую Россию» на выборах в Госдуму проголосовали бы 44% россиян. Для сравнения: в январе 2014 года партию власти поддерживало 28%. Рост в полтора раза за год. КПРФ за тот же период упала с 11% до 7%, ЛДПР держалась на уровне 6%, «Справедливая Россия» — 2%.

Политолог Алексей Макаркин объяснял это «эффектом Крыма»: граждане поддерживают партию, при власти которой произошло присоединение регионов. Другими словами, рейтинг власти был на подъёме. Убийство Немцова произошло на фоне этого подъёма — и, если рассматривать его как политическую акцию, оно должно было этот подъём либо укрепить, либо подорвать. Но рейтинг «Единой России» после февраля 2015 года не рухнул. Он оставался высоким. А в декабре 2014 года, по данным «Левада-центра», за ЕР проголосовали бы 67%, в январе 2015-го — 71%.

Конечно, можно возразить: а вдруг убийство было нужно, чтобы запугать оппозицию и удержать этот рейтинг? Но если власть и так пользовалась рекордной поддержкой, зачем ей рисковать этой поддержкой ради устранения политика, который не имел реальной электоральной силы? Немцов не был кандидатом. Он не был лидером фракции. Он был уличным политиком. И его убийство вызвало обратный эффект: из оппозиционера, у которого не было власти, он превратился в мученика, а Запад получил повод для новых санкций. С точки зрения холодного расчёта это было невыгодно.

Трещина третья: от «Весны» к «Красной весне» — протест, который не привёл к жертвам

А теперь, мой читатель, давай посмотрим на то, что происходило с протестным движением после 2015 года. Это важно, потому что версия о «заказе Кремля» часто опирается на идею, что власть таким образом подавляла протест. Но что мы видим на самом деле?

Либеральное шествие «Весна», намеченное на 1 марта 2015 года, не состоялось — оно было отменено в связи с убийством Бориса Немцова. А вместо него в тот же день, 1 марта, Московский городской комитет КПРФ провёл многотысячное шествие и митинг «Красная весна» — акцию протеста с требованием немедленной отставки правительства Дмитрия Медведева. Участники несли красные флаги и чёрные шарики с надписью «Медвед.нет», а также стучали ложками по пустым кастрюлям. Основным требованием была отставка «либерального правительства» и формирование «Правительства народного доверия».

Обрати внимание, мой читатель: никто не был убит. Акция прошла, люди вышли, требования были озвучены. Это была легальная, согласованная с властями акция оппозиционной партии. И она не привела к жертвам. Более того, в последующие годы «Красная весна» проходила регулярно — в Самаре, Тольятти, Благовещенске и других городах. Протест не был подавлен убийствами. Он был институционализирован. КПРФ продолжала проводить митинги, выдвигать требования, участвовать в выборах. Если бы власть действительно практиковала политические убийства как инструмент подавления протеста, почему она не использовала его против коммунистов? Ответ прост: потому что убийство — это другой уровень риска. Уличный протест можно контролировать. Митинг можно согласовать. А убийство в центре Москвы — это скандал, который невозможно контролировать.

Что это значит для нас

Мой дорогой читатель, я не прошу тебя верить в невиновность Кремля. Я не прошу тебя верить в виновность кого-то ещё. Я прошу тебя видеть: версия «Кремль заказал» — это не доказанный факт. Это версия. У неё есть основания. Но у неё есть трещины.

Заказчик назван — это Мухутдинов. Но найден ли он? Нет. Допрошен ли он? Нет. Сказал ли он, на кого работал? Нет. Рейтинги власти в момент убийства были на подъёме. Протестное движение после 2015 года подавлялось судами, а не убийствами. На смену либеральной «Весне» пришла коммунистическая «Красная весна» — и никто не умер.

Убийство Немцова — трагедия. И настоящая трагедия в том, что мы до сих пор не знаем всей правды. Не потому, что её скрывают. А потому, что правда может быть сложнее, чем нам хочется. И пока мы ищем простой ответ, мы не ищем настоящий.