Родился 25 июля 1929 года в селе Сростки Алтайского края в крестьянской семье.

Материал, отчаянно сопротивляющийся форме.

Материал - это данность эпохи: анафемы церкви, жестокость восстания, мучительная казнь на Болотной площади.

Шукшин даже не пытается смягчить эту реальность, но именно ее неприглядность делает художественныйжест автора особенно значимым: он заставляет читателя пережить конфликт, а не спрятаться от него за готовыми моральными оценками.

Кульминация в начале: анафема как эпиграф.

Роман открывается не вступлением от автора, а многоголосым проклятием. Первые же строки погружают нас в атмосферу официальной ненависти:

"Каждый год, в первую неделю великого поста, православная церковь на разные голоса кляла: "Вор и изменник, и крестопреступник, и душегубец Стенька Разин забыл святую соборную церковь и православную христианскую веру, великому государю изменил, и многия пакости и кровопролития и убийства во граде Астрахане и в иных низовых градех учинил...""

Шукшин разворачивает механизм государственной травли.

Проклятие обвинителей не достигает своей цели - народ упорно хранит молчание, в котором уже заложено будущее сочувствие герою.

Сама структура анафемы, с ее ритмическими, многократно резкими - ударными: «прОклят», «анАфема», играет роль заклинания, но у Шукшина она неожиданно оборачивается против своих создателей. Оглушительная медь анафемы не заглушает, а многократно усиливает интерес к тому, кто посмел попытаться «иго работы отвергнуть».

Контраст в тексте Шукшина: показная казённая роскошь против нищеты.

После инфернального звона колоколов Шукшин переносит нас в Кремль и даёт одну из самых ярких контрастных сцен романа - царскую охоту «тишайшего»:

«Думные дворяне, стольники, бояре, сокольничьи, Все пылает на них - все в дорогих одеждах, выдаваемых в таких случаях двором. Даже кречеты на перчатках сокольников (перчатки у сокольников с золотой бахромой) и те с золотыми кольцами и шнурками на ногах. Вот вышел и Он… В высокой собольей шапке, в девять рядов унизанной жемчугом. Нагрудный крест его, пуговицы и ожерелье - все из алмазов и драгоценных камней.»

Это внезапное описание дворцового великолепия выполняет сразу несколько психологических функций. Внутреннее убранство власти и её показная роскошь не вызывают у читателя восхищения - скорее тяжёлое, трудно примиримое чувство несправедливости.

Мы видим, что государственная бездушная машина не просто жестока, она весьма самодовольна и ослепительна, и это противоречие закладывает зерно будущего сочувствия и оправдания действий бунтаря в глазах нищего народа.

Логика взгляда и разнообразие оценок.

В романе почти нет длинных авторских отступлений, но есть постоянная смена оптики, которая мешает вынести однозначный приговор:

«Ведь не умереть же страшно, страшно оглянуться - а … За кого мы будем пить?.. - Ат-тя! - опять взыграла душа Кондрата, он дал по доске кулаком.»

Шукшин мягко подводит нас к пониманию, что в этой «душе» есть и свет, и губительная сила, но текст не позволяет зафиксироваться на одной эмоции. Мы то видим Разина изнутри его собственных сомнений, то глазами бояр, то казачьей голытьбы, то малых детей, осиротевших в разинских погромах. Каждый сдвиг точки зрения перебивает текущее чувство и подготавливает новое, едва ли не противоположное.

Противоречие «воли» и «крови».

Центральный момент романа - спор Разина с его приближёнными (и прежде всего с его казачкой Алёной), который указывает самому Разину на трагическое противоречие идеи и её воплощения:

«....Страшно, Степан, - сказала Алена. - Что же будет-​то?

- Воля.

- Убивать, что ли, за волю эту проклятую?

- Убивать. Без крови ее не дают....»

Разин не пытается оправдывать насилие - он констатирует трагическую закономерность. Идея уже наполнилась стихией, которую он не может контролировать. Ещё страшнее звучат слова о внутреннем состоянии самого героя:

«- Оттого и пьешь-​то - совесть мучает, - с сердцем сказала набожная Алена. - Говорят люди-​то: замучает чужая кровь. Вот она и мучает тебя. Мучает!»

В романе как бы два разных русских языка. С одной стороны - слова, обозначающие разбойничью удаль и надежду:

«душа казацкой вольницы, народный заступник, человек недюжинного ума, хитрый дипломат и размашистый удалец»

. С другой - маркеры порабощения и смерти:

«пыточная», «вырывание языка», «четвертование», «цепь», «острог».

Но Шукшин не оставляет эти полюса застывшими. В диалоге с другим казаком, Фролом, Разин даёт блестящий образец того, как «воля» в его устах превращается в абсолютную категорию:

«Тебе - за рухлядь какую-​нибудь не жалко жизнь отдать, а за волю - жалко, тебе кажется, за волю - это псу под хвост. Вот я и говорю - подневольный ты. По-​другому ты думать не будешь.»

Материальное сталкивается с духовным, и оказывается, что большинство предпочитает первое. Именно это делает весь разинский бунт напрасным. Крестьянская "воля" не вписывается в логику выгоды, а потому неизбежно ведёт к краху.

Главная фраза

"Я пришел дать вам волю»

повторяется в романе многократно, и каждый раз с новым смыслом. Если в самом начале это заманчивое обещание,то потом это почти магическая формула заклинания.

""Я пришел дать вам волю", - обращаясь к казакам, говорит Разин".

Постепенно, когда читатель продирается через ужасные сцены беспощадных погромов, лихих пьяных расправ и бессмысленной жестокости, видит, как эта фраза постепенно начинает менять свою эмоциональную окраску.

К финалу романа (истории), когда войско уже окончательно разбито и сам атаман обреченно ложится под топор, её смысл окончательно переворачивается для нас. Обещанная воля обернулась всеобщей погибелью причастных, а обещание превратилось в эпитафию.

Её величество Казнь. Превращение ужаса финал истории.

Финальная сцена казни Разина построена как растянутая, почти невыносимая для восприятия кульминация, но Шукшин умело встраивает в неё «паузы» - мгновения, которые перебивают механическое насилие:

«Тяжко бУхали по морозцу стылые колокола. Вздрагивала, качалась тишина; пугались воробьи на дорогах. Над полями белыми, над сугробами плыли торжественные скорбные звуки, ниспосланные людям людьми же.»

Казнь Разина - это не просто гибель бунтаря, а столкновение двух тиши́н: мёртвой тишины страха и живой тишины русской природы, которая не принимает сторону ни палачей, ни жертв. Автор щадит нас от длительного описания агонии, но сам факт четвертования уже предъявлен, и читатель додумывает его в своём воображении.

Эта сцена, конечно же, не примиряет читателя с насилием, но задаёт риторический вопрос о цене свободы.

Шукшин не даёт однозначного ответа - освободитель Разин или разбойник. В этом и заключается художественный эффект романа. Насилие не оправдано, но оно показано в его трагической неизбежности. Идея «воли» не дискредитирована, но она предстала перед нами во всей своей двойственности - как вечная мечта и как вечная же невозможность её чистого воплощения.

Читатель после прочтения книги не испытывает чистого восторга или чистого отвращения.

Он пережил фрустрирующее столкновение двух болезненных истин - и должен выйти из этого столкновения с более сложным, более противоречивым, но одновременно и более глубоким пониманием того, что значит для человека его свобода.

И примерил на себя, на что он сам готов пойти ради неё.