Марат вытянул жребий, и он первый голым лезет в крапиву.

Есть сцены, которые проходят мимо взрослого взгляда. Мы смотрим фильм, смеёмся, цитируем, вспоминаем с ностальгией. А в это время в сознание ребёнка входит образ, который остаётся там на всю жизнь. Потому что образы работают напрямую — минуя анализ, минуя критику, минуя защиту.

Долгое время я считал, что сцена с голым мальчиком в крапиве из фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» (1964, реж. Элем Климов) — это единичный случай. Талантливый режиссёрский приём, сатира, гротеск. Но это оказалось не так. Это часть системной практики, которая существовала в советском детском кино десятилетиями.

И эта практика требует разбора. Без сглаживания. Без «но это же искусство».

Что показывают источники

Академическая статья Алексея Смирнова «Образ ребёнка в советском кино: новый взгляд» (2022) прямо анализирует эту тему. Автор пишет:

«Образы обнажённого тела достаточно редко появлялись в советских фильмах, особенно если речь идёт о теле ребёнка. Тем не менее можно выделить ряд фильмов, где такие образы присутствуют».

И далее он перечисляет конкретные кейсы, которые «могли бы стать объектом этической критики»:

· «Девочка и эхо» (1964, реж. А. Жебрюнас) — литовский фильм, где юная героиня купается голышом. Он демонстрировался на детских сеансах. В сюжете мальчишки прячут её платье, и ей приходится голой пройти сквозь строй мальчишек.

· «Совсем пропащий» (1973, реж. Г. Данелия) — экранизация «Гекльберри Финна». Гек (актёру Роману Мадянову 10–11 лет) показан полностью обнажённым сзади, бегущим к воде.

· «А зори здесь тихие» — сцены в бане, которые цензоры требовали вырезать, но часть оставили.

· «Сто дней после детства» (1975), «Чужие письма» (1975), «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» (1976) — в них, по мнению исследователя, есть сцены с обнажёнными несовершеннолетними или полуобнажёнными телами, «в которых не было сюжетной необходимости».

Смирнов делает вывод, который невозможно игнорировать:

«Эротизированное тело ребёнка [может рассматриваться] в качестве одной из форм сексуальной эксплуатации и визуального насилия».

Что именно входит в ребёнка

Ребёнок не анализирует. Он впитывает. И то, что он впитывает из таких сцен, можно разложить на несколько простых, но разрушительных установок.

Первая установка: чужая боль, как и своя, — это смешно. В «Добро пожаловать» голый мальчик в крапиве подан как комедия. Взрослые смеются. Ребёнок-зритель смеётся вместе с ними. В его психике закрепляется связка: боль + унижение = смех. Он учится не жалеть того, кому больно. Он учится смеяться там, где нужно защищать.

Вторая установка: обнажаться на людях — это нормально. Голое тело в кадре — это не «естество» и не «художественная необходимость». Это публичное обнажение, поданное как зрелище. В «Девочке и эхо» девочка идёт голой сквозь строй мальчишек — и это показано как драматический, но визуально детализированный эпизод. Ребёнок видит: быть голым при других — это нечто, что показывают. Взрослые снимают это. Значит, это допустимо. И в его психике разрушается естественный механизм стыда — тот самый механизм, который защищает целостность человека, отделяет интимное от публичного.

Третья установка: система — это абсурд. Взрослые в таких фильмах — карикатуры. Начальник лагеря, врач, повар, милиционер — все они говорят глупости, боятся бумажек, делают бессмысленные вещи. Ребёнок делает вывод: взрослые не умные. Они смешные. Их можно не слушать. Власть — это клоунада.

Все три установки работают вместе. Они разрушают естественные механизмы психики: сострадание к боли, стыд как защиту целостности, уважение к правилам, доверие к взрослым. И заменяют их смехом. А смех здесь — не освобождение. Смех здесь — инструмент расчеловечивания.

Кадр как инструмент

До сих пор мы говорили о том, что входит в ребёнка — смех над болью, снятие стыда, нагота как зрелище. Но есть другой уровень, который часто остаётся незамеченным. Это то, как построен кадр.

Кадр — это не «просто съёмка». Это выбор. Что попадает в объектив, под каким углом, с каким светом, что остаётся в центре, а что — на периферии. Всё это — не случайность. Это решение. И если решение повторяется из фильма в фильм, то это не совпадение. Это система.

Если в кадре есть голый ребёнок, и этот ребёнок выделен среди других — через свет, через ракурс, через деталь одежды (белые носки и лакированные туфли), — то это не «комедийная сцена». Это построенный образ. И образ этот направляет взгляд зрителя на тело ребёнка. Не на ситуацию. Не на смысл. На тело.

Это не искусство. Искусство не требует выделения наготы ребёнка. Оно не требует света, который подчёркивает то, что должно быть скрыто. Оно не требует детали, которая выделяет одного ребёнка среди других. Всё это — избыточно для юмора. А значит, имеет другую функцию. Не смешить. А показывать. И показывать именно так.

Зритель — в том числе ребёнок — впитывает этот кадр. Не анализирует. Впитывает. И в его психике закрепляется связка: нагота ребёнка — это то, на что направлен взгляд. Это нормально. Это эстетично. Это можно смотреть.

А дальше — эгрегор подхватывает. И наполняет эту пустоту готовыми формами. От «просто кадра» — к «просто норме». От «просто нормы» — к «просто тому, что можно». И так — дальше во все тяжкие.

Почему это работает именно так

Потому что это работа визуальных образов на уровне подсознания. Так как если бы это входило на уровне сознания, то вызывало бы сопротивление и гнев. А смех — не вызывает. Смех расслабляет. Смех отключает критическое мышление. Смех входит в психику напрямую, минуя защиту. Именно поэтому такие сцены вставляют в детские фильмы. Не в «взрослые». Не в «документальные». А в те, которые смотрит ребёнок. Потому что ребёнок не анализирует. Он впитывает.

И это не случайность. Это система. Смирнов пишет об «отсутствии чётких границ между легитимными и нелегитимными культурными практиками, свойственными советскому обществу». То есть: то, что сегодня считается неприемлемым, тогда подавалось как норма. Как «естественность». Как «правда жизни». Как «художественная необходимость».

Цензоры, которые боролись с обнажёнкой в «А зори здесь тихие», пропускали голых детей в других фильмах. Это не значит, что они не видели. Это значит, что система видела в этом что-то другое. Что-то допустимое.

Самое интересное, этот фильм цензоры запретили, но его привезли на дачу к Хрущёву, и он его посмотрел. На дачу к Никите Хрущёву фильм отвёз Сергей Аполлинариевич Герасимов — выдающийся советский режиссёр, педагог и влиятельная фигура во ВГИКе.

Просмотр на даче решил судьбу картины. Генеральный секретарь, известный своей непредсказуемостью, хохотал до слёз во время просмотра. После этого он выдал резюме, которое стало историческим:

«А чего вы его держите? Пусть идёт! Это смешно!»

Именно эта фраза первого лица государства и стала разрешением на прокат. Картина, которую уже списали в утиль, мгновенно получила официальное разрешение.

Вы что думаете, фильм понравился Хрущёву? Я так не думаю. Хрущёв выполнял поставленную его хозяевами задачу — по уничтожению СССР и советского человека, героя и творца как такового.

Куда это ведёт

Ребёнок, у которого размыты границы, вырастает во взрослого, у которого нет внутренних тормозов. У него отняли жалость. Отняли совесть. Отняли уважение к правилам. И оставили уверенность, что можно быть никем, т. е. не состояться в профессии, а жить и пользоваться благами общества наравне со всеми. Так как остальные трусы и идиоты. Сам того не понимая, субъект попадает в Божие попущение.

И вот здесь включается Эгрегор (Бесы) — коллективное поле, которое живёт за счёт человеческой энергии, — и подхватывает этого человека. Он предлагает ему готовые формы для заполнения той пустоты, которая образовалась на месте разрушенных границ. Субъект пропускает всю эту гадость через себя, а затем программу эгрегора реализует в жизни.

Если совесть — это смешно, то её можно подавить.
Если нагота — это красиво, то почему не демонстрировать своё тело и не разглядывать тела других?
Если границ нет, то не нужна ответственность.

Если не нужна ответственность, тогда я не буду думать, что мои развлечения принесут мне и людям в будущем, сколько народу погубят, сколько горя принесут. Главное — я делаю, что хочу сейчас, то, что мне подсказывает Эгрегор.

От «безобидной» сцены в детском фильме — к нормализации того, что раньше было немыслимым. От «просто шутки» — к пропаганде, которая закладывается с детства и работает десятилетиями.

Это значит, что режиссёры выполняли чужую волю, и хорошо её выполняли, так как образы работают сами. Они входят в ребёнка напрямую, минуя анализ. И остаются там. А потом — через годы — дают всходы.

Самое главное, никого не интересует судьба детей, прошедших через эти врата ада. Марата сыграл Игорь Крюков. Марат в переводе — Желанный, для кого желанный, и т. д. Когда смотришь сцену, где его заставляют оголяться, и при этом показывают лицо крупным планом. Ты видишь ребёнка в полуобморочном состоянии, всего сгорающего от стыда. И это — смешно, красиво, эстетично и т. д.?

Игорь прожил честную жизнь, не стал актёром (лицедеем), а стал учёным, но из-за нанесённой ему травмы деятелями искусства умер рано в 44 года от онкологии в 1996 г. И никто за это не ответил...

Поэтому надо эту гадость, которую нам преподносят как искусство, называть тем, чем оно является, — программой по уничтожению русских и русского духа.

P.S. Так что мне предельно ясно, откуда в 90-х появились проститутки, бандиты. Откуда в общество выплеснулась жестокость и разврат. Всё это закладывалось после смерти Сталина на протяжении почти двух поколений и дало свои всходы. Причём в этом участвовало не только кино, но и все социальные институты общества: наука, образование, культура, СМИ, церковь и т. д.