Уже с неделю как ни души с заказом не жаловало. Художник Антип Антипович Чертополохов поглубже закутался в дырявый плед. Его впалые щёки лихорадочно блестели в тёмной коморке, в которой навязчиво пахло нищетой, сыростью и скипидаром. Комната одновременно была и гостиной, и спальней, и мастерской. Художник одиноко сидел в кресле для позирования и повинуясь недугу и осенней хандре почти сомкнул глаза. Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась и в неё вместе с промозглым октябрьским ветром влетел Илья Максимович Ромашкин – старый приятель Чертополохова и собрат по кисти.

– Я к тебе вот по какому делу, – прямо с порога затараторил Ромашкин, ему так не терпелось поведать соратнику свой замысел, что он даже забыл поздороваться. – Дожился я до такого стыда, – виновато усмехнулся он, – что закончились у меня в мастерской все краски. Лишь белой осталась много. Я было расстроился, но тут же озарился: это же знак Божий! И родилась во мне необычайная идея: написать картину без единого цвета…
– Это как это: картина без единого цвета? – приподнялся Чертополохов.
– Я напишу её одними только белилами! – Ромашкин вдохновенно сел подле Антипа Антиповича на расшатанный стул. − Вот представь такую панораму: осень, слякоть, тучи и вдруг солнечные лучи пробивают свинцовый заслон. Падающий с небес свет льётся на мир всепобеждающими потоками и преображает его! Всё: дома, природа, лужи, люди, их помыслы и дела – белы. Это будет триумф света над тьмой, ведь даже самая искушённая грязь на солнце светится! Я уже и название картины придумал: «ЧИСТОТА».

Художник с волнением посмотрел на приятеля, ища в том одобрение. Возникла неловкая пауза. Антип Антипыч закашлял.
– Ну дерзай, Илюша, удиви мир, – сказал он наконец. – Экий ты оригинал! За что я тебя люблю, так за то, что хорошая задумка у тебя завсегда имеется.
– Да… Задумка-то она имеется… – замялся Ромашкин, – а холста вот… не имеется, – пожал он плечами. – Одолжи-ка ты мне, братец, немного денег на полотно…
Чертополохов снова разразился долгим переливистым кашлем. В окне медленно гасло солнце, обступившие тучи накинулись на него со всех сторон чёрными полчищами. Дробным боевым маршем забарабанил по стеклу дождь. Докашлявшись до глухих всхлипов, хозяин печально вздохнул. Очень уж не хотелось ему огорчать друга и также тушить его внутренний свет.

– А знаешь, – неспешно произнёс он, – я давеча расхворался и лежал в бреду с температурами, и приснился мне в горячке занимательный сон, будто наступило на земле такое время, когда холсты сами стали деньги платить художникам, чтобы те на них рисовали...
Илья Максимович недоумённо посмотрел на товарища:
– Холсты стали платить художникам?
– Именно. Прям так и шепчут из рамы: напиши на мне, напиши!
− Да ты, верно, дружище, нездоров! – Ромашкин заботливо потрогал бледный лоб коллеги.
− А ещё начали они ходить по улицам и зазывать всех в мою мастерскую...
− Кто? Полотна?
− Разумеется, – флегматично ответил Антип Антипович. – Воспевали и почитали мой талант всячески. В очередь ко мне выстраивались...
– Вот чудачество! Ты, брат, поменьше краской дыши, делают их теперь не пойми из чего.
– Целое поклонение развели, – продолжал Чертополохов, не обращая внимания на слова приятеля.
– Да как же такое возможно? Живые они али что?

Чертополохов медленно зашагал по комнате.
– Видишь ли, брат, какая штука, – начал он, собравшись с мыслями. − Со мной недавно обратная ситуация приключилась. Должен и я тебе кое в чём признаться. Уж с неделю как дожился я до такого же стыда, что осталась у меня в этюднике лишь чёрная краска да угли печные. Стал я ими писать, а всё только что грязь размазываю. Одна картина страшней другой получается. Рисую портрет, а из холста словно черти смотрят. Охватило меня тщеславие: а напишу-ка я солнце сажей! – подумалось мне. – Ведь настоящий мастер и угольком свет изобразит...
Художник остановился посреди мастерской и как-то странно покосился на пустой мольберт.
− И как? – с живым интересом спросил Ромашкин не выдержав паузы. − Получилось?
− Несколько дней кряду марал я холсты, но так никакого успеха и не возымел, − признался Чертополохов. − И так меня это всё подломило и раздосадовало, что слёг я совсем. Упал на кровать и лежал не в силах пошевелиться много времени.

То ли живой, то ли мёртвый. Может во сне, а может наяву. А когда с трудом открыл глаза, понял, что пролежал так в беспамятстве 200 лет! Тут-то я и услыхал впотьмах тихий звук, будто кто-то шепчет моё имя. Кличет: «Антип…» Я приподнялся на локтях, вытер с лица пот, прислушался, а звук тот прямо с мольберта моего доносится… «Антип… Антипович…»
Ромашкин с тревогой поглядел на треногу, затем на своего товарища.
– Встал я, значит, затеплил свечу… − продолжал Чертополохов. − Подошел на цыпочках... Стоит в подставке самый обыкновенный чистый холст, а из него:

«Антипыч, голубчик, наконец-то! Сколько лет я зову тебя, а ты всё не слышишь, бросил меня тут в незаконченном состоянии и уснул мёртвым сном…»
«Кто здесь?» – спросил я робко.
«Я. Холст твой. Кто же ещё? Ждал тебя в мольберте, как преданный пёс, два века. Всё надеялся, что ты коснёшься меня своей искусной рукой».
«Будет!» – перекрестился я, стараясь отгадать, откуда звук идёт.
«Нарисуй на мне, – взмолился холст. – Ты в тот далёкий вечер так много думал о будущей работе, столько идей витало в твоей голове… Но так ты ни разу и не дотронулся до меня своими чернилами».
И тут я окончательно понял, что со мной натурально живое полотно разговаривает! Попятится я в ужасе от мольберта, а холст как закричит:
«Рисуй!!!»

Я от неожиданности отпрыгнул да так в шкаф с испугу и влетел, посыпались из него другие холсты и каждый требует:
«Рисуй, рисуй, рисуй на мне!»
Прям какая-то нечистая сила оживила их и даровала голос.

– И что же они просили нарисовать? – поинтересовался изумлённый гость.
– Да разное… цветочки, черепочки...
– Черепа?! – не выдержал Илья Максимович и вытаращил глаза. – Кому нужна картина сгнившей головы?!
– …А сзади бабочку.
– Череп и бабочку?!
– И ещё надпись внизу: «Не вам, козлам, меня судить!»
Ромашкин залился хохотом.
– Знал бы ты, Илюша, сколько они мне предложили за это – ты б так не смеялся! – обиделся Чертополохов. − Платили червонцами, стали золотом осыпать. Я отродясь столько денег не видывал. В общем, взялся за дело...
– А холсты что же довольные, небось?
– Нет. Они говорят: «Убери-ка ты свою кисточку от нас подальше, мало нам так. Ты, Антипыч, иглу возьми да поострее и прям кожу вспори нам и чернила свои с кровью нашей смешай…»
– Зачем?! – не понял Ромашкин.
– Чтоб навеки.
– Череп – навеки!
– Да.

– А для чего им?!
− У каждого холста своя причина была. Один твердил, что с черепом он будет смотреться весьма залихватски и возымеет успех у дам. Другой просил нарисовать, дабы хвастаться, поскольку ничем иным похвалиться не мог. Остальные наперебой кричали, что это красиво и теперича модно! «У всех черепа, а мы что, хуже? Рисуй и баста!»
– Ну ты, брат, завсегда промеж нас в художественной школе главным хохмачом значился! – продолжал смеяться Ромашкин. – Вон чего выдумал: череп – красиво, ха-ха-ха!
– Но не только череп. Иногда заказывали они нацарапать что-нибудь на память. «Нарисуй на мне, Антип Антипович, якорь, чтобы я не забыл, как служил 25 лет на флоте, и имя жены напиши сбоку. И что я её люблю, тоже черкани, вдруг запамятую…»
– Забудет имя жены?! Глупости какие…
– Это ещё не глупости! Очень часто холсты просили меня написать на них что-нибудь по-китайски!
– Так может они сами китайские были?
– В том-то и дело, что нет. Все нашинские, рязанские.
– А ты что же, китайскую грамоту знаешь?
– Нет... Ну так и они не знают. Стал я им с головы всякие вензеля да литеры выводить – довольные как слоны!
– На кой им это?! – недоумевал Ромашкин.
– На удачу. Ясное дело.
– Экие везучие холсты!
– Очень глупые, одно слово – «бумага». Не знаю, свезло им после этого али нет, только вот мне их глупость точно удачу принесла. Стал я богатеть не по дням, а по часам. Но вот что странно: чем больше я выполнял желания холстов, тем больше их становилось и тем сильнее они начинали просить, требовать и даже приказывать рисовать на них полюбившиеся черепа, демонов и всякую разнообразную нечисть. Тут я и смекнул: это верно сам дьявол мой дух испытывает!

Антип Антипович на этом моменте перекрестился, дождь затарабанил по стеклу со всей мочи.

– Начали они дальше такое непотребство чинить, что и сказать дурно! Стали чернить себя на корню и детишек своих к этому склонять! Сделались они точно одержимые: сквернословят, бесчинствуют, уже на прохожих бросаются! И на всём том моя вина лежит. И понял я, что стало из моих рисунков просачиваться в наш мир зло. Словно сатана вселился в мою заточенную кисточку и множит ею свой рогатый легион. Посмотрел я в окно, а кругом только разрисованные с ног до головы холсты – и ни одного живого человека в округе нет. Принялись эти полотна из себя людей изображать, а ничего у них не выходит, где не появятся – всюду разврат да пьянство. Идёт порок по всей земле. А я художник, творец, человек – послушно исполняю волю своих холстов.

Стал я возражать:
«Ступайте прочь! Не буду я больше вам черепа малевать, где это видано, чтобы полотно человеком командовало?!»
Начали они надо мной смеяться:
«Какой же ты, Антип Антипыч, человек? Посмотри на себя!»
А я глядь в зеркало – а оттуда самый натуральный холст смотрит! И всё моё богатство держит меня в позолоченной рамке. И нет во мне ничегошеньки человеческого! И начал я сам покрываться несмываемыми изображениями черепов, волков, змей подколодных и всякими сатанинскими метками. Совсем почернел, потерялся в этой чертовщине, почти не стало меня…

Чертополохов закашлялся и умолк, передав рассказ дождю. Ромашкин, позабыв обо всём внимательно смотрел на товарища, с нетерпением ожидая продолжения.
– Собрался я с духом и заявил опять, что отказываюсь исполнять их чёртовые просьбы: полотно – есть предмет и нечего из себя людей корчить! А в мою дверь холсты так и ломятся, так и ломятся и только об одном заклинают: «Рисуй! Рисуй! Рисуй на нас!» Стала литься из них на мир грязь лихая. Мои краски замарали весь белый свет. И взошло в небесах чёрное-чёрное светило. То самое, которое я так жаждал нарисовать. Присмотрелся я – ан не солнце это, а огромный череп на меня сверху скалится.

«Вот я и здесь, – пророкотал он. − Спасибо, Антипушка, за труды превеликие!
«Сгинь, сгинь нечистая!» – крикнул я в окно истово крестясь.
«Век тебя не забуду! – ухмыльнулся костлявый. – Не знал ты, сколько силы заключено в твоих красках. Твоими руками я нарисую своё царство».
Оцепенел я весь от ужаса, осознав, какому жуткому злу послужил:
«Помилуй! – взмолился я, пятясь от окна. – Я лишь холсты украшал! Они сами того просили! Это же просто картинки!»
Череп скрипнул зубами, небеса потемнели пуще прежнего:
«Холсты?! – захохотал нечистый. − Когда-то все они были людьми. Но мы с тобой раз за разом переписали их человеческий образ, теперь они моя чернь! У каждого из них моя отметка имеется».
Тьма сгустилась так, что стала давить на грудь. Чёрные полотна, столпились за моей спиной.
«Я ведь ремеслом своим на хлеб зарабатывал! – отчаянно завопил я, отмахиваясь от подступающей мглы. – Я с голоду пух! Моё дело маленькое: заказы малевать! Разве ж это грех – за труд свой монету брать?!»
Зашипел Череп, сверля меня пустыми глазницами:
«Ты душу их за пятак продал и свою заодно приложил!»

И тут понял я: никакими словами перед этой бездной не обелиться. И чем больше лукавлю и выгораживаю себя, тем сильнее она меня поглощает. Собрал я волю в кулак и закричал во весь голос:
«Не искусить тебе, окаянному, истинного художника! Не сбить с верного пути, не купить тебе, змею подлому, наш Богом данный талант. Забери свои проклятые деньги, не помогут они тебе свершить твои злые деяния. Во все времена найдутся те, кто даст тебе достойный отпор. Отныне и во веки веков!»

Схватил я все полученные от холстов богатства и бросил их прямо в окно до последней копеечки. Зазвенели монеты по мостовой. Громко звонко. С переливами. Чую: и не золото это вовсе звенит, а колокола к обедне взывают. Как услыхал я их благовест, так в ту же минуту и проснулся, гляжу в окно – солнце светит! За душой ни гроша. Зато счастливый. Стал я с того дня на поправку идти. Вот такая история.

Изумлённый Ромашкин сидел молча и обдумывал услышанное:
– Видимо, знамение в твоём сне было некое, – заключил он, – нам, творцам, предупреждение. Однако, слабо верится, что когда-нибудь наступит время, когда по улицам будут живые холсты ходить. Это уже, конечно, перебор твоей буйной фантазии. Горячка-с. Ну что же, братец, выздоравливай. И так вижу, что неоткуда тебе денег на полотно взаймы дать, такую историю сочинил, чтобы меня не огорчить! Экий ты сказочник!

−−−−−−−−−−−−−−−−−−−−−−

Художники много ещё общались, смеялись, пили чай, делились задумками, вспоминали. Вдохновлённые, талантливые, переполненные идеями они не замечали ни болезни, ни голода, ни своей бедности. Так за душевным разговором на улице распогодилось, Ромашкин заторопился. Прощаясь, он долго пожимал руку старому товарищу, желая тому скорейшего выздоровления. Когда гость уже направился к выходу, хозяин окликнул его:

– Погоди, – Чертополохов отворил шкаф и вынул из него что-то замотанное сукном, затем протянул свёрток другу. – Держи. Тот самый холст из моего сна. Ты только это… Зарисуй там хорошенько своей белой краской черепок. Не оставим мы этот мир без ЧИСТОТЫ!