Ты увидишь сказку. Она ткётся из из тончайшего шёлка тысячи лет. Шёлковую нить легко порвать, разрезать ножницами. Бойся ножниц, сынок!

Обложка книги

Созвучия. То, что отозвалось

~ ~ . . ~ ~

Почудилось, что тихий серебристый голос шепчет: "Матушкин уголёк заветный светит только добрым людям. Злому человеку светят окна ведьминой избушки".

~ ~ . . ~ ~

Вот теперь Принцесса улыбнулась.

А может быть, она высунула язык, или показала нос, или состроила гримасу, став ещё прекраснее.

Взглянув на меня, она сказала:

— Когда взойдёт луна, приходи к большому дубу на опушке леса, мой мальчик! Повернись спиной к луне, закрой глаза и отмерь двадцать шагов от дуба к опушке леса, а после десять шагов от опушки к дубу.

Она исчезла.

Наступила ночь, поднялась луна. Я сделал всё как велела Принцесса, но не увидел её.

Издали донесся насмешливый голос.

— С закрытыми глазами счастья не поймать, мой мальчик! Ах, я приказала?! Что ж, ты всегда будешь делать только то, что приказывают? Прощай и не ищи меня.

~ ~ . . ~ ~

— Я — воздушный человек, — ответил гном. — В молодости, когда я был кузнецом и весил десять пудов да еще четыре фунта, мне тоже случалось путать п у с т ы х людей, которых множество, с людьми в о з д у ш н ы м и, так редко встречающимися.

~ ~ . . ~ ~

Взгляд человека, дорого заплатившего за то, чему научила его Жизнь

~ ~ . . ~ ~

Отец идёт с сыном и думает, как оберечь его на долгом пути. Он кладёт в руку ребёнка кошелёк с золотом, или с серебром, или с медью. Золото, серебро и медь тем и отличаются от мудрости, что их можно отдать сыну и другу. Они отличаются от мудрости и от любви, которая не бывает ни золотой, ни серебряной, ни медной, а только настоящей или поддельной.

~ ~ . . ~ ~

— Мы познакомились с Принцессой восемьсот лет назад, когда она праздновала свой двухсотый день рожденья, — ответил метр Ганзелиус, — Турропуто ворвался во дворец, унёс Принцессу в поле, закружил в ледяной вьюге, и, если бы она не увидела окна кузницы — счастье, что я заработался до ночи, — кто знает, что случилось бы с ней… Мы отогрели её у горна, только сердце у бедной девочки осталось наполовину замёрзшим. Может быть, оно ещё оттает?! Пока человек жив, нельзя терять надежды. А Принцессе только тысяча лет.

Взглянув в глаза и угадав мои мысли, Ганзелиус грустно проговорил:

— Любимая, сынок, не бывает ни золотой, ни серебряной, ни медной, ни красивой или некрасивой, ни молодой или старой, а только л ю б и м о й.

~ ~ . . ~ ~

Иные рапсоды и сказочники тоже вкладывают свою душу в слова, как скульптор в мрамор, а кузнец в настоящие флюгера и подковы (только поэтому настоящие флюгера показывают путь к счастью, а подковы предвещают его появление). Другие мастера, более осторожные, содержат душу в пятках, считая, что только там, в темноте и тепле (особенно если надеть толстые шерстяные носки домашней вязки), она в безопасности. Что правильнее, каждый решает сам за себя, и никто не может решить это за другого.

~ ~ . . ~ ~

— Берегись одинаковых человечков, но не отступай перед ними. Следи за Турропуто, не спускай с него глаз! Ты увидишь то, что высокомерные люди насмешливо называют детскими сказочками, потому что там, в сказках, всё им кажется непонятным; как будто в их жизни много понятного. И потому что там феи и гномы; будто среди людей редко встречаются феи и будто не все люди рождаются гномами, а уж потом превращаются во взрослых людей!.. Ты увидишь сказку. Она ткётся из из тончайшего шёлка тысячи лет. Шёлковую нить легко порвать, разрезать ножницами. Бойся ножниц, сынок!

~ ~ . . ~ ~

Чуть в стороне притулился маленький человечек — седой, в чёрной куртке, с белым фартуком, расшитым звёздами — красными, жёлтыми и голубыми. Звёзд на фартуке было много, но все не поместились там, и из толстой книги, которую он держал под мышкой, время от времени выскальзывали звёзды, поднимались вверх и занимали обычное место на небе.

"Если есть падающие звёзды, то чего удивляться звёздам поднимающимся?" — подумал я.

~ ~ . . ~ ~

Что поделаешь, бывает, что мудрый, мудрейший человек, даже Магистр, попадает впросак, когда сталкивается с последним негодяем. "Высокое боится низкого, и мудрость боится подлости, как слон боится мышей", — часто напоминал дорогой Учитель.

~ ~ . . ~ ~

Помолчав, Магистр громко сказал:

— Я верю вам. Нельзя предать человека, если он так вас любит…

Бедный Магистр, я вот тоже верю людям. Но кто я? "Простак", — как выражается Ахумдус. А учёнейший человек должен бы знать, кому верить и кому верить нельзя.

Иначе к чему вся его учёность?…

~ ~ . . ~ ~

— Две тысячи книг написано об одном старом докторе Фаусте, который продал душу дьяволу, чтобы всё знать и всё видеть. Почему же так мало книг о миллионах людей, которые продают душу дьяволу, чтобы ничего не знать и ничего не видеть?

~ ~ . . ~ ~

Теперь, наконец, Магистру удалось завести часы.

"Донн-донн-донн", — зазвенели они.

Тьма рассеялась, и всё залил ласковый лунный свет.

Донн-донн-донн —

Это песня о том, что,

Если любишь, сбудется,

А горькое горе забудется, —

пели часы, как поют все часы на свете.

Им, часам, должно быть, кажется, что в этой песенке самая главная правда.

А если песенка не сбывается? Бывает ведь и так?!

— Если она не сбывается, часы не виноваты, мой мальчик, — сказал мне потом Учитель. — Это правдивая песня, и, чтобы она сбылась, надо только очень крепко любить. И бороться за свою любовь против всех колдунов. И страдать, и ждать, если так суждено. И быть честным, даже если тебе грозит гибель.

~ ~ . . ~ ~

— Трус не тот, кто боится и превозмогает страх, а тот, кто из страха становится лгуном и предателем.

~ ~ . . ~ ~

© Александр Шаров

~ ~ . . ~ ~